Паша снова хмыкает, опускает взгляд на свои руки. Я слежу за ним, прекрасно понимая и его чувства и смысл этой улыбки.
— А вы знаете, почему нам важно сохранить конфиденциальность?
Он спрашивает после паузы, возвращаясь взглядом к лицу Натальи.
Уверена, она тоже понимает, что его улыбка была реакцией на слова о доверии. Он не собирается ей доверять. Он просто исполняет повинность. Ненавижу и люблю.
— Нет, Павел. Я не знаю. Но если вам кажется важным начать наш разговор с этого — буду благодарна, если поделитесь.
Его бесят все эти клиентоориентированные речевые обороты. Прекрасно понимаю. Ему кажется, что с ним говорят, как с недоразвитым дебилом. Но нам нужно это. Вскрывать волдыри нужно профессионально. Иначе заражение. Сепсис. Смерть.
— Потому что у нас с женой рекламный контракт. Может видели, по всему городу висят баннеры. Наша семья — лицо одного очень известного бренда в этом сезоне. Жена боится, что новость о нашем разладе может отрицательно сказаться на ее блоге, ну и с нами разорвут контракт… А знаете, сколько у нас на этапе переговоров?
Это звучит так ужасно, что я не выдерживаю. Горло сжимается. Сейчас — больше ненавижу, чем люблю.
— Это неправда.
Не оправдываюсь перед Натальей, а произношу, смотря на мужа. Это он так интерпретирует. Это он так обесценивает. А на самом деле в моей жизни нет большего страха, чем потеря нас.
По профилю своего Паши я вижу, как напрягаются скулы. Он смотрит не на психолога а куда-то безадресно вперед. О чем-то думает. Сглатывает. Тоже поворачивает голову, мы встречаемся взглядами:
— А в чем тогда правда, Ника? У нас весь мир летит к ебеням, а ты просишь молчать об этом и улыбаться, когда включаешь свою камеру. Мы точно семью спасаем? Не твой блог?
Вопросы повисают в воздухе.
Паша злится сильнее. Теперь, кажется, уже на себя за то, что не сдержался при постороннем человеке. Хотя Наталья — профи. Она молчит. Отложила лежавшую на коленях папку и отвела взгляд.
А я слежу, как Пашка встает, хлопает по карманам в поисках сигарет.
— Извините. Выйду на пять минут, остыну.
Не смотрит на нас. Наталья произносит в спину: «конечно», а я спину просто провожаю. Теряю дар речи и утопаю в нашей общей боли.
Когда-то в юности я думала, что разводятся люди, только если кто-то кому-то изменил. Если вмешивается третий. Сейчас понимаю: рушиться все может и без постороннего вмешательства.
— Извините…
Прошу у Натальи, она улыбается.
— Всё хорошо, Вероника. Не переживайте. Это сложно, я понимаю Павла.
Киваю. Я тоже понимаю Павла.
— У Паши сложности в карьере. Ему тридцать два. Для футболистов — это еще далеко не пенсионный возраст, но у него хроническая травма и конфликт с тренером. Его не ставят на матчи. Он хочет сменить клуб. Нужно принять решение до закрытия трансферного окна.
— Да, я помню…
— Но я не хочу уезжать.
— И это тоже.
Замолкаю.
— А еще Паша хочет детей. Давно. А я… Мне правда нравится то, чем я занимаюсь… — Собственные слова делают больно. Глаза наполняются слезами сразу и от жалости к себе, и от жалости к Паше.
Может нам действительно лучше разойтись? Может мы тормозим друг друга? Может вместо меня он встретит ту, которая даст ему всё, что он хочет? Может нет в нашей любви ничего такого уж исключительного и сверхценного?
Думаю об этом и в груди жжется. Это любовь или жадность? Я хорошая или плохая?
Поднимаю глаза на Наталью. Она улыбается мне понимающе. Никогда ничего не советует и не дает моральных оценок моему поведению. Не предлагает выход из ситуации, а помогает его искать. Это долго. Но это должно помочь.
Паша возвращается, занося в кабинет новый запах — сигаретного дыма. Хлопает дверью, подходит к креслу, садится в него.
— Извините. Можем продолжать.
Муж обращается к психологу. На меня не смотрит. Я тоже с усилием отрываю взгляд от его профиля. У Паши с Натальей зрительный контакт. Она вновь берет в руки свою папку.