— донесся до него тонкий, отчаянный голос.
Мартин подумал, что лучше бы его до смерти забили этим ремнем. И, пополам с кровью из прокушенной губы выдохнул слово, раздирающее комком иголок горло:
— Раз.
— Два.
— Пять.
— Семь.
— Десять.
А сознание никак не желает его покинуть. Оказавшись на полу и получив пинок под ребра, Мартин не сразу понял, что все закончилось. Он пытался понять, где пол, а где потолок, но не получалось. Все затянуло багровым туманом.
Хотелось ползти. Скулить от боли, царапая ногтями пол, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать его реальность.
Но сейчас, когда его гордость больше не угрожает Вику, Мартин не должен унижаться. Ему удалось встать и, шатаясь, выйти с кухни.
«Вик, слышишь меня? Сиди… где сидишь», — попросил он.
Мартин не рискнул вернуться в комнату. Вместо этого он тихо пробрался на чердак. Там лежала та самая сумка, с водой, с одеялом. Там много воздуха и тонкие доски, легко выдерживающие ребенка, но опасно скрипящие под взрослым мужчиной.
«Мартин?!» — услышал он голос, в котором явственно звенела паника.
Вик попытался сунуться на свое место, но с ужасом отшатнулся — ему показалось, он упал в полную ванну кипятка.
«Мартин, Мартин… пожалуйста…» — беспомощно зашептал он, чувствуя, как ужас бессилия перед чужой болью накрывает его, заставляя свет в окне поблекнуть.
Он сам не знал о чем просит.
О том, чтобы Мартину не было больно.
О том, чтобы Мартин простил его.
О том, чтобы не было этого ужасного дня и этого ужасного мира.
Мартин лежал, прижимаясь спиной к прохладным доскам, и тупым остервенением считал про себя.
«Двести. Тридцать. Три».
Словно свист еще не смолк.
«Мартин?..»
— Все хорошо, Вик. Не надо плакать, никто… никто не умер. К утру больно не будет… — неуклюже попытался утешить он.
«Мартин, прости меня…»
— Это не ты виноват. Постарайся уснуть, хорошо?..
«А ты?..»
— А я…посторожу.
Ему ужасно хотелось спать. Забыться. Перестать чувствовать. Но сначала уснуть должен Анатолий.
«Триста. Двадцать. Девять», — считал Мартин про себя, глядя в багровую, качающуюся тьму, которую при каждом движении прорезают белоснежные вспышки молний.
Где-то в лесу просыпались птицы.
Они ничего не знали о том, что произошла катастрофа.
Действие 6
Мир-Где-Все-Правильно
Что значит «Я»? «Я» бывают разные!
Утро наступило такое же, как всегда. Позвали солнце горластые петухи — и оно пришло. Какие-то мальчишки с утра отправились в лес — Вик слышал их голоса. Спал отец в своей комнате. В лесу не повернула вспять река, и сам лес не сбросил листву за эту кошмарную ночь.
Но для него, Вика, все изменилось.
Он принял Мартина легко. В его мире, где грозовые облака превращались в драконов, появление какой-то доброй, взрослой силы, дающей ему советы, появление в его жизни белой комнаты со светлым окном — все это не выглядело странным. Все было понятно и правильно. И даже огоньки, которые зажигал Мартин не казались чем-то странным.
Они добрые были, эти огоньки. И Мартин был добрым. Зачем его бояться?
Но вчера все изменилось. Мартин не просто был добрым. Он не просто лег на этот стол — он бросился на него не думая, выдернув Вика из-под удара. И просил читать стихи. Вик хорошо понял, зачем.
Чтобы он не услышал, что происходит снаружи.
Ночью, когда Мартин, наконец, забылся лихорадочным сном, Вик все же попытался занять свое место. Ему очень хотелось сделать хоть что-то хорошее для Мартина, а он спал, подломив под себя руку и судорожно кутаясь в одеяло, которое никак не унимало озноба.
Боль навалилась, тяжелая и злая. И какая-то… утомленная. У него мелькнула странная мысль, что ей, боли, самой не хочется быть в этом маленьком, тщедушном теле. Что он ей не интересен и не нужен, но приходится ядовитой тяжестью пульсировать на полосах покрасневшей кожи, растекаясь намечающимися синяками.
Вик боялся этой боли. Вернее, не самой боли. Она была такая сильная, такая беспощадная, что, казалось, была отдельна от него. И бояться ее по-настоящему никак не выходило.