«Не знаю. Погуляем. Может познакомишься с кем-нибудь, белок в лесу покормишь. А нет — замерзнешь и вернешься с чистой совестью домой».
— А ты мне дочитаешь?
Историю Эдмона Дантеса они читали уже три недели. Иногда Мартин рисовал Вику в темноте корабли, очертания замков и венецианские маски. В самом начале он изобразил под потолком маленькое окно, перечеркнутое решеткой. Впрочем, сразу же развеял морок — образ получился слишком уж безысходным и пугал его самого.
«Конечно. Одевайся».
— Может быть ты, Мартин, умеешь шить? — спросил Вик, скептически разглядывая полуоторванный воротник свитера.
«Не умею. Но мы научимся. Не ходить же тебе… нет, не заправляй его вовнутрь, тебе нужно горло закрывать!»
— Слушай, Мартин, я тебе говорил, что ты бываешь сказочным занудой? — проворчал Вик, закрывая все же горло воротником.
«Что поделать, Вик. Прояви снисхождение к своему старому, занудному другу, надень еще шарф», — с деланым смирением ответил Мартин.
На улице было светло. Пронзительно-голубое небо отражалось в белизне каждой снежинки. И стояла необычная тишина, будто разом не стало кур, петуха, свиней, собак. И деревни не стало, и отца. Словно он один в опустевшем мире… с Мартином. А что, его бы устроило.
Вик, поправив шарф, сделал шаг от порога, и недовольно скривился. Снег, хрустевший под ботинком нарушал тишину и вносил дисгармонию в белый мир.
Но никакой гармонии не было на самом деле. В лесу пели птицы, где-то играли дети.
Детские голоса доносились с той стороны, где находилась та самая «Гора». Вик пошел в противоположную сторону.
Тропинка тянулась вдоль опушки леса. С тропинок он не сворачивал, опасаясь провалиться в снег. В глубине души он надеялся просто немного пройтись и, сославшись на скуку, вернуться домой. Но все сложилось иначе.
Из леса донесся пронзительный крик.
— Мартин?..
Вик впервые услышал от друга площадную брань.
«Дай мне!..»
Крик сменился горьким плачем. Кажется, плакала девочка. В ее рыданиях различались какие-то слова и, кажется, она повторяла чье-то имя.
Кричали неподалеку, но он бежал медленнее из-за глубокого, рыхлого снега, сквозь который приходилось прорываться. Мартин на чем свет стоит клял моральные дилеммы, с которыми ему приходилось сталкиваться. Но оставить кого-то в беде, да еще и показать Вику, что так можно делать, было совершенно неприемлемым.
Девочка нашлась быстро. Мартин, увидев, что опасность ей не угрожает, сбавил шаг. Она стояла около заснеженного куста на коленях и плакала, спрятав лицо в красных перчатках.
«М-м-м…Вик?..»
«Давай ты?»
Мартин подошел к девочке и тронул ее за плечо.
— Что с тобой?
Она подняла на него залитое слезами лицо. На Мартина смотрели самые голубые глаза из всех, что он когда-либо видел.
— Он… он… — всхлипывала девочка, протягивая ему что-то серое.
Мартин, с трудом оторвав взгляд от ее лица, посмотрел на то, что она показывала.
У девочки на руках лежала собака. Серая, лохматая, с седой мордой со смешными, жесткими бакенбардами и маленькими, тряпичными ушами. Какая-то пожилая дворняга, несуразная и, наверное, веселая. Раньше.
Собака была мертва. Закоченевший трупик был присыпан нетающим снегом.
— Его Влас звали. Он убежал вчера ночью, меня отец не отпустил его искать… теперь вот…
Мартин опустился на колени рядом с девочкой и протянул руку к собаке.
— Можно?..
Он бережно взял труп на руки. Он был твердый и холодный. Это была какая-то особенная, смертельная твердость. Мартин чувствовал смерть лежащей на своих ладонях, и ему отчего-то было отчаянно тоскливо. Даже солнце будто стало светить слабее.
Влас умер, сжавшись в комок. Наверное, пытался согреться. С задней лапы свисал обрывок врезавшейся проволоки. На серой шерстке замерзли капельки крови.
«Мартин, ты зачем трогаешь эту дохлятину?»
Вик тоже был немного напуган близким присутствием смерти, но старался этого не показать.
«Потому что нужно ее спрятать с глаз подальше», — ответил Мартин.
— Как тебя зовут? — спросил он у девочки, незаметно положив собаку на снег.
— Риша.
— Как?.. — ему показалось, он ослышался.