Глаза начали привыкать к полутьме, постепенно различая сломанную мебель, куски штукатурки и всякий мусор. А ещё — надменно-пренебрежительное выражение лица Платона, который стоял передо мной.
— В общем, так, уродина. — Мне почудился звериный оскал на его лице. — Сейчас будешь просить прощения у меня и у Яны. Миронов, ты чего там застрял?
Мирошка бродил за спиной Горелова и что-то высматривал среди рухляди, подсвечивая телефоном.
— Тут, вроде, подвал. Если её грохнуть, а потом — туда, никто не найдёт, хе-хе-хе! — Смех Миронова был похож на тявканье гиены. Не знаю, как Горелов, а у этого урода, походу, рука не дрогнет. А может, и пусть? Всё разом закончится: рвущая душу боль, тоска, пустота…
— Ну-ка, ну-ка, — Платон заинтересованно глянул, куда показывал Мирошка, опять вцепился в мой локоть и потянул за собой.
Протащив через всё помещение, он заставил меня встать над чёрным провалом в полу. Луч от фонарика в Мирошкином телефоне высветил разбитые доски и лоскуты линолеума по краям. В глубине едва белели кирпичные обломки, валялся мусор. Торчали какие-то палки или корни, будто щупальца чудовища. Провал дышал в лицо влажным холодом и запахом земли. Совсем как яма с глинистыми стенками, в которой остался Серёжка. И я сейчас могу оказаться внизу, как он. Сама ведь хотела…
Показалось, что затхлая вонь окутывает меня с головы до ног, въедается в одежду, в волосы. Сырость проникала в грудь, провал неумолимо, как чёрная дыра, тянул к себе, засасывал всё сильнее. Миг — и он поглотит меня.
Нет! Не хочу!
Я отшатнулась. Платон покосился на меня и толкнул к стенке. Угол учебника сквозь ткань рюкзака больно ударил под лопатку.
— Что, уродина, стра-ашно? — Горелов издевательски растягивал слова. Даже в сумраке было видно, как горят презрением и злостью его зелёные глаза: — Так вот, запомни: если ты ещё что-нибудь вякнешь в сторону меня или Красько, будешь сидеть тут всю ночь, поняла? Ну или пока бомжи не найдут. Не знаю, что для тебя лучше. Ха-ха-ха! А чтоб прям щас туда не слететь, вставай на колени и проси прощения. Миронов, снимай!
— Слу-ушай, а давай мы её сперва потискаем? — Мирошка нервно хихикнул. — Там, вроде, есть, за что подержаться…
Он шагнул ко мне сбоку, левой рукой обхватил меня за шею и притянул к себе, а правой скользнул за лацкан пиджака на грудь. Хорошо, что я сегодня надела водолазку, но и сквозь ткань прикосновение было омерзительным.
— Отвали, дурак! — просипела я и левым кулаком ткнула Миронову в рожу. Попала в нос. Мирошка хрюкнул, но хватку не ослабил, а прижал ещё крепче. Над ухом рвалось его частое вонючее дыхание.
Меня затрясло.
— Да подожди ты, — с досадой одёрнул его Горелов. — Сам потом развлекайся, если охота, а мне надо, чтобы она прощения попросила. Ну!
Мирошка нехотя выпустил меня.
— На камеру, — жёстко сказал Платон. — Миронов, ты снимаешь?
Тот навёл на меня смартфон:
— Скажи «сыр», детка!
Сверкнула вспышка. Я шарахнулась от неё и чуть не улетела в провал, запнувшись о какую-то железяку.
Тьма и голубые проблески.
Чужие липкие руки.
Надсадное дыхание.
Всё, как тогда!
Кровь застучала в ушах, озноб резко сменился жаром, в лицо точно плеснули кипятком. Теперь некому помочь. Только сама!
Горелов заслонял путь к дверному проёму. Взгляд заметался в поисках выхода и упал на железяку, о которую я споткнулась. Это был каркас стула без сиденья и спинки. Я рванула его из кучи рухляди и сразмаху метнула в Платона. И оглохшая, ослепшая от страха, ринулась наружу, к спасительному солнечному свету.
Гады! Уроды! Сволочи!
Замелькали перед глазами кусты, мусорные кучи, бетонные балки. Я мчалась, не разбирая дороги. Сзади чудился топот погони и тяжёлое дыхание. Быстрее, ещё быстрее!
Кусты хватали за одежду, колючки царапали руки. Сухой жёсткий стебель больно хлестнул по голени — плевать, лишь бы оторваться!
Запнулась, полетела вперёд, обдирая кожу на ладонях. Колено будто раскололось надвое — искры из глаз!
Вставай, Желька! Вскочила. Оглянулась: никто не преследует. Сделала несколько осторожных шагов, проверяя коленку, и побежала снова.