— Лиза! — запоздало одёрнула Першину училка. Ещё раз окинула меня с головы до ног недовольным взглядом и демонстративно вздохнула. Но наконец отвязалась. Остаток урока я тупо смотрела в стену над её головой.
Следующим в расписании стоял русский, в другой кабинет тащиться было не нужно, и после звонка многие остались в классе. Лениво переговаривались или торчали в телефонах. Я снова легла щекой на парту.
Вдруг кто-то сзади резко дёрнул за капюшон, зацепив волосы. Я зашипела от боли и вскочила. Прохрипела:
— Миронов, кретин, отвали!
Мирошка скалился, хлопая бесцветными ресницами. У него дебильная привычка лезть к девчонкам: шлёпать по заду, толкать в спину, расстёгивать молнии на одежде. Видать, он не только ростом не вышел, но и мозгами остался на уровне пятиклассника.
От Мироновского рывка резинка сползла с моих волос, и жирные пряди сосульками повисли у лица. И, конечно, это сразу заметили. Платон Горелов обернулся на мой крик и тут же брезгливо скривился:
— Фу, Кольцова, ты вообще, что ли, голову не моешь?
Ну почему это сказал именно он?! Платон красивый: высокий, спортивный, зеленоглазый. На нём даже обычный форменный пиджак сидит, как на модели. Когда я попала в этот класс, прямо не могла насмотреться. Ладно хоть вовремя сообразила, что слишком часто пялюсь на нового одноклассника, и прекратила эту историю. Обойдусь без всяких любовей-морковей. Но слышать гадости от Горелова, оказывается, и сейчас больнее, чем от кого-то ещё. А главное, я до сих пор дико торможу, если он обращает на меня внимание. Всё-таки красота — страшная сила!
Блин! Какое дело Платону до моих волос? Какое дело мне до его мнения? Но щёки загорелись от стыда. Хорошо, что Горелов тут же отвернулся. Зато «курицы» оживились: переглянулись и заухмылялись. Лизка Першина заявила:
— Слушайте, а вшей у неё нет? А то ещё нас заразит! Сидела бы ты и дальше дома, Кольцова.
С удовольствием, если бы не Агуша! Но вслух я хрипло огрызнулась:
— Тебе надо, ты и сиди!
— Ой, Лиза, какая ты вредная! — натурально возмутилась Янка Красько. Её голубые глаза блеснули. — Может, Кольцовой помочь надо?!
Это что за аттракцион невиданной доброты? Я настороженно наблюдала, как Красько поднялась, эффектно откинула за спину золотистые волосы и модельной походкой направилась к нашей парте. Усевшись рядом с Гореловым, Янка повернулась ко мне. От неё растекался приторный ванильно-цветочный аромат, меня аж затошнило. Ненавижу тяжёлые парфюмы. А вот Горелов, видно, наоборот, заценил и придвинулся ближе, пожирая Янку глазами. Но та его проигнорила и подалась ко мне.
— Хочешь я тебе шампунь подарю? — Мелодичный голос, ясный взгляд — ну прям сама невинность! — У нас собака сдохла, а шампунь остался. Он вообще-то от блох, но, наверное, и от вшей поможет, как ты думаешь?
«Курицы» захихикали, а тупоголовый Мирошка загоготал, как ненормальный.
— Ян, как ты можешь?! — возмутилась Одинцова, но Красько её проигнорила. Изображая наив, она хлопала длиннющими ресницами. Ангелочек, блин! Вцепиться бы в её идеально закрученные локоны! Но Красько только этого и ждала.
Я поймала себя на том, что тяну пальцы ко рту, и быстро сунула руки под парту. Ногти и так уже обгрызены до мяса. Громко сказала:
— Спасибо, Янусик, ты такая добрая! — Красько распахнула глаза от удивления, как будто с ней парта заговорила. Наверно, думала, я промолчу, как все, над кем она обычно стебётся. Но у меня даже хрипота прошла от накатившей ярости. — Можно, я тебе тоже подарок сделаю?
— Ты — мне?!
— Ну да. Дедушкину вставную челюсть.
Янка мгновенно покраснела, как свёкла. Вскочила и прошипела:
— Рот закрой, коза драная!
Но я быстро договорила: