— Понимаешь, дед умер, а челюсть у него вытащили. Не пропадать же добру. А тебе как раз подойдёт.
Красько швырнула в меня учебник Захара, потом с силой толкнула парту.
— Заткнись!
От книжки я увернулась, а стол сумела удержать.
Курицы заохали, сочувствуя кривозубой Янке, но со всех сторон послышались смешки. Потому что хоть улыбочки Красько и были отрепетированными, чтоб не показать лишнего, все знали, что зубы у неё некрасивые.
Серёжка бы меня сейчас не поддержал, сказал бы, что подло упрекать человека в изъянах внешности. Но Красько сама напросилась!
Она вылетела из класса, и смех стал громче. Курицы-подружки кинулись следом, а надо мной вдруг навис Платон:
— Думаешь, если сестра героя, можешь зарываться?! — Тёмно-зелёные глаза взбешённо сверкали. Длинные пальцы забарабанили по столешнице.
Я смотрела на него снизу вверх и молчала.
Подошёл Захар и удивлённо спросил:
— Вы чего?
— Овца тупая! — бросил Платон. Как и Янка, двинул на меня парту, и пошёл за девчонками. Его толчок был сильнее, а может, я просто размякла перед ним, не успела среагировать, и край столешницы больно ударил под рёбра. Я согнулась, но этого уже никто не заметил, даже Захар, который, ворча, вытаскивал свой учебник из-под стула.
Русичка меня не вызывала, Платон не поворачивался, и урок прошёл нормально. На следующей перемене мы побрели в другой кабинет, и всем было не до меня.
До конца уроков Янка Красько меня игнорила, а «курицы» то и дело оборачивались и бросали убийственные взгляды. Я делала вид, что не вижу: больно много чести обращать на них внимание!
Минуты тянулись грязной жвачкой. Я корябала в тетради бессмысленные загогулины или тупо смотрела на доску и опять чувствовала себя сонной рыбой, только теперь в аквариуме: всё вижу, ничего не понимаю, и в ушах гул воды. «Просыпалась» от неожиданности, только если кому-то из учителей приходило в голову окликнуть меня по имени. Они что, типа сочувствие так проявляют? Я с первого дня в этой школе отвоёвывала право быть просто Кольцовой, а теперь всё сначала?
Линой меня называют только мать и её знакомые. Агуша обычно говорит «доча», а Серёжка звал Желькой. Потому что на самом деле я Анджелина. Ага, в честь Джоли. Мать дала её имя, чтобы я выросла такой же красавицей. А судьба решила прикольнуться и сделала меня серой мышью с пепельными волосами и сизыми глазами. Даже брови у меня графитового оттенка, нависшие у переносицы и приподнятые к вискам. Из-за бровей мне в детстве всегда прилетало, взрослым казалось, что я хмурая, дикая, злая, себе на уме. И все знакомые матери старались меня перевоспитать. Некоторые даже ремнём, идиоты! Как будто от ремня я сразу стану весёлой и счастливой!
После уроков я пошла не к воротам, а к боковой калитке. Она скрывалась за гаражом, между стволов двух старых сосен. Влажный сумрак стоял под соснами даже летом, и я не очень любила там ходить, но это был самый короткий путь к пустырю.
Свернув за угол школы, я заметила, что в тени у калитки кто-то стоит. Невысокий. В клетчатой чёрно-красной рубашке.
Сердце пропустило удар, а потом забарабанило в рёбра с такой силой, будто вот-вот их сломает. Солнце слепило. Я приложила ладонь козырьком, но перед глазами всё равно скакали радужные пятна, не давая разглядеть лицо человека.
Я побежала. Помчалась. Налетела на какого-то старшеклассника, тот беззлобно отпихнул: «Куда прёшь, ненормальная!» Запнулась, еле удержалась на ногах. Чёрт! Большой палец прошило болью даже сквозь кроссовку. Аж до слёз! Похромала дальше, на ходу вытирая глаза. Проморгалась, подняла голову, и… под соснами никого не было.
То есть были, но только парни из нашего класса, а не Серёжка.
Я выбежала за забор, заметалась. Народ разбредался от школы по тротуарам и тропинкам. Школота. Не он.
У меня глюки? Крыша поехала?
Я зачем-то ринулась обратно и чуть не врезалась в Платона Горелова, но ударилась о его взгляд, как о бетонный забор, и встала.
— Линочка, деточка, ты ко мне так спешишь? — кривляясь, вынырнул из-за плеча Горелова Мирошка. — Или к Платону?
Писклявый голос доносился будто издалека, а перед глазами ещё маячил силуэт в чёрно-красной рубахе.
Хотела обойти парней, но Платон вдруг загородил дорогу.