Не верю в высшие силы, но меня будто кто-то услышал: Янка не пришла, курицы без неё присмирели, а когда Горелов попытался вновь на меня наехать, Захар Семёнов, оторвавшись от телефона, резко спросил:
— Чего тебе?
— Не твоё дело, — хмыкнул Горелов и презрительно скривил красивые губы. — Ты чё, Семёнов, за эту впрягаешься?
— Я, Горелов, за справедливость. Загугли, что это.
— Да пошли вы оба, — изобразив пренебрежение, Платон отвернулся, и я выдохнула. Шепнула Захару «спасибо», он кивнул и опять уткнулся в смартфон.
И всё-таки в школе оказалось легче, чем дома. Глоток воздуха, передышка перед новым погружением в чёрную толщу горя, в которой я барахталась, задыхаясь, но никак не могла утонуть.
Случались короткие моменты, когда я отвлекалась на уроки и совсем не думала о Серёжке. Мне даже захотелось чаю, хотя я не помню, чтобы чего-то хотела в последнее время.
В столовке я протиснулась мимо народа, толкавшегося в очереди за пюре и котлетами, и взяла стакан горячей бурой жидкости, напоминающей чай. Но только встала с ним в уголок к подоконнику, как подгребла Машка Червякова и уставилась на меня своими прозрачными глазами.
— Знаешь, фотка твоего брата целую неделю около расписания висела. А под ней — подпись «Наш выпускник — герой» и букет в вазе.
Я отвела взгляд от Машкиных рыбьих глаз и стала смотреть в окно на спортивную площадку.
«Мужественный парень… геройский поступок… совершил подвиг…» — твердили все, кто появлялся в Агушиной квартире в те страшные дни. Как будто сам Серёжка был не важен, и ничего, кроме этого… поступка, в его жизни не имело значения. Те же речи неслись из Агушиного телека по местному каналу. Из-за работы в шумных цехах Агуша стала туговата на ухо и выставляла громкость выше средней. Я накрывала голову подушкой и с трудом сдерживалась, чтобы не расколотить телек вдребезги, потому что мне нужен был не герой, а брат. Живой.
Машка придвинулась ближе и заговорщицким шёпотом понесла какую-то чепуху:
— Кольцова, слушай, а к тебе брат приходит?
Наверно, я совсем тупо смотрела на неё, потому что Машка заторопилась:
— Ну вот к моей тёте муж до сорокового дня каждую ночь приходил. А соседка покойному сыну пряники покупала, он мятные очень любил. И представляешь, пряники к утру исчезали.
Я сделала большой глоток и обожгла язык. Поморщилась:
— А соседка толстела?
— Чего?
— Маш, ты издеваешься? — прямо спросила я.
— Думаешь, враки? — Машка ещё больше выпучила круглые глаза и стала похожа на жабу. — Инфа сотка! Соседка маме рассказывала.
Так бы и двинула в плоскую переносицу! Я в упор посмотрела на одноклассницу:
— Свали.
— Я же ничего такого, ну, интересно же…
Теперь ясно, почему её прозвали Пиявкой! Я отодвинула стакан и ринулась прочь из столовой. Закрылась в туалетной кабинке, прислонилась к двери и, запрокинув голову, долго смотрела на белёный потолок с жёлтым пятном протечки и паутиной в углу. Моя жизнь похожа на этот потолок: грязная, тоскливая и пустая.
В кабинет я вернулась со звонком. И похоже, пропустила что-то интересное. Машка-Пиявка торчала посреди класса, яростно жестикулировала и тараторила, но заметив меня, осеклась. А вот Гошка Клевцов меня не видел, и, продолжая разговор, небрежно бросил в сторону Платона Горелова:
— Слабо!
Тот хмыкнул:
— Не слабо, а нафиг надо кого-то спасать, чтоб сдохнуть самому!
— Не кого-то, а беременную женщину! — Лизка Першина с хрустом откусила шоколадный батончик. Вафельные крошки посыпались на объёмистую грудь.
— Была бы это моя женщина — другое дело, — ухмыльнулся Платон, откидываясь на спинку стула. Парни глупо заржали. — А так… я что, похож на идиота?
Я стиснула зубы и пошла на место. Платон не только красивый, но и умный. Если б мой брат рассуждал так же, как он, был бы жив.
Но из слов Горелова получалось, что идиот — Серёжка, и я не могла это просто так оставить. Дошла до Платона, посмотрела в зелёные глаза и сказала: