Июль – капель сентиментальный дней, журчащая капель. Позавчера ночью открыл настежь балконные двери и окна на кухне, рассчитывая на сквозняк. Долго не мог уснуть – слушал, как неровно звенит в углу маленький комарик, единственный выживший после катастрофы: «Москитол» – по-прежнему самый эффективный яд. Вскоре затих и он, но по следам его трепещущей смерти сновидения не явились. Зато пошел дождь – отвесной стеной, косящий высокую траву перед моими окнами. Воображение рисовало потоки мутноватой воды, подпрыгивающей на камнях, бегущей в сторону лога, в кромешную темень. Фонарь погас, в зернистую темноту комнаты проникли запахи дождя. Покойная бессонница – в мятых простынях моих не было сна, нет, и не будет никогда.
Вчера – воспоминания, до слез в глазах, плоско глядящих в пупырчатую стену, на тени, отражающие силуэты деревьев за окном. Как жил я эти полтора года? В них так же плотен ряд событий, как плотен ряд сигарет в свежей, только открытой пачке. А я – бесплотный – приговорен к жизни в самом себе, и только смыкающиеся, сияющие во тьме круги воспоминаний наполняют это заключение неуловимым смыслом, который делает меня одновременно и несчастным, и счастливым.
Омерзительное, кстати, словцо – «самореализация», одновременно похожее на «сдать товар под реализацию» и на онанизм.
В неделю накануне отъезда обрушивается на голову, как внезапный проливной дождь, весь ворох вовремя несделанных дел, к пятнице график растягивает в разные стороны мои руки и ноги с мощью адской машины для четвертования. Душа уже спокойна, потому что как у Кальпиди —
– и продлю немного прерванное строфой впечатление от много чего значащей для меня цитаты, а теперь, наконец, двоеточие: меня, отражаясь очередным мысленным эхом, ждут другие берега – крымские.
Сизо-зеленый конус Ай-Петри с ванильными облаками в запредельной вышине; темный, как фотолаборатория, Симеиз; бледноликий Севастополь с матросскими ленточками морских флагов, трепещущих на ветру. Решительная двухнедельная эмиграция без права на возвращение – и возвращение без возможности оглянуться. Крым уже виден в подзорную трубу мечты, по внутренней поверхности которой на юг мчится душный, потный поезд. Качается над желтой лампой тамбура сигаретный дым, за окном с длинной выдержкой смазывается фотографический пейзаж, и орет проводник: «Уберите ноги! Начинаю уборку!»
Проклятье, как же я устал. Я невозможно измотался напоследок, лишился остатков спокойствия, сна, способности внятно рассуждать. И что-то я хотел еще написать, очень важное, быть может – сокровенное, но не помню, что.
Я только сейчас задумался, какой Ричард Эшкрофт – «Русский». Развалил Verve, а потом по горячим следам выпустил альбом под названием «Alone With Everybody». То есть – поломал все вокруг, а потом заплакал.
Сегодня, кроме прочего, сообщили, что в Оксфорде умерла Кира. Та, которая говорила, что все британцы, изучающие русский, – сумасшедшие. Кира в 90-е уехала из России, жила в Австралии, потом отправилась в Британию учить «сумасшедших». Еще полгода назад выглядела отлично, хотя кто-то говорил, что она серьезно больна. Какие бывают отвратительные болезни – съедают человека изнутри за два-три месяца. Я Киру совсем не знал, но очень жалко.
Сходил третьего дня в дом-музей Набокова в Питере, который на Большой Морской, 47. Как честно сообщается на входе, от обстановки Набоковых в доме не сохранилось ничего, что, впрочем, понятно. Все, что есть в экспозиции, собрано энтузиастами или подарено кем-то в 1990-е. Открыты для посещения столовая, гостиная, библиотека и еще какое-то помещение непонятного назначения, все – на первом этаже. Я помню, что комната, в которой родился Набоков, находится на втором. Там же, помоему, хранила свои драгоценности Елена Набокова, поэтому прямо туда в октябре 1917-го и повел большевиков, не шибко смущаясь, дворецкий. Вроде бы так описано в «Других берегах». Спрашиваю у кассира – можно ли туда попасть, в эту комнату? Кассир говорит – там теперь офисы. Как-то даже неприятно на душе стало. Еще поразило, что внутри все очень скромных размеров, не так багато, как нынче любят элиты.
От особняка Набоковых действительно совсем недалеко до Исаакия – пешком полторы минуты. Кроме того, выяснилось, что ближайший сосед особняка – здание по Большой Морской, 45 – бывший дом Павла Николаевича Демидова. Это доброе сожительство искренне погрело мне душу, потому что моя прабабка по сугубо женской линии – урожденная Демидова, и не какая-нибудь однофамилица, а вполне законный отпрыск знаменитой семьи.