Булат и Марина подобрали меня, когда я, сопротивляясь буре, почти добрел до местного базара. Я искал классическую бабку-валютчицу – страшно подумать, у меня не было местных денег, а все банки уже закрылись. Что за беспечность!
– Садись! – крикнула Марина, приоткрыв дверь автомобиля.
Невзирая на шторм, я упросил своих новых знакомых провести для меня экскурсию по Аральску. Сперва мы отправились на старый судоремонтный завод, расположенный на одном из берегов порта «Аралрыбпром», – за тем покосившимся и порушенным забором, который я уже видел с внешней стороны. Сквозь воющий ураган я почти ползком пробирался между раскуроченными низкорослыми постройками завода: только насмерть закоченевшие подъемные краны сохраняли погребальное спокойствие, их уже ничто не трогало: ни жизнь, ни ее закатное сияние. Глаза беспрестанно слезились – соль атаковала слизистую, пожирала ее, но охота пуще неволи.
Марина вывела меня за забор, на крутой берег, откуда высохшая бухта была видна, как сцена с балкона театра. У подножия берега, в мелкой заводи, поросшей ковылем, полынью, биюргуном, пресмыкающимся тамариском, – лежала баржа, точнее – ее часть: грудная клетка, ребра дна и несколько обломанных ржавых тазобедренных костей. Заводь искрила от ветра, обертывалась серебряной чешуей, как кожа – гусиными точками.
– Давай скорее! – проорала Марина, но буря слизнула ее слова языком.
Едва дыша, я бежал оттуда под песчаным обстрелом. Булат предусмотрительно распахнул передо мной дверь машины.
– Лет двадцать пять назад, я тогда маленькая была, мы купались в этой бухте. Вот там была отмель, на ней стояло кафе. Мы сидели в нем и ели мороженое, между купаниями. С другой отмели прыгали в воду. Здесь было очень хорошо.
– А туристы тут бывали?
– Да, но не очень много. Здесь все-таки рыбный порт. В основном – командировочные. А местные все здесь купались.
Мы ехали в заброшенный военный городок – некогда лучший, наиболее престижный и комфортабельный район Аральска. Прежде там было все: инфраструктура, дороги, объекты соцкультбыта, многоквартирные дома. Теперь он похож на Багдад после бомбежки. Или даже хуже.
– Я тоже успела там пожить. В 1993-м русские военные уехали, все побросали, а нам, тем, кто нуждается в жилье, разрешили туда переехать. Тогда еще я не с Булатом жила, с другим мужем. В 1993-м въехали, а в 1997-м пришлось уйти. Дома отключили от водоснабжения, от электричества. Местные начали растаскивать их, разбирать для своих хозяйств. Как быстро все исчезает! Сейчас вон, видишь, только три дома осталось, их кто-то выкупил – тоже для строительства.
По убитой грунтовой дороге, поминутно шаркая дном о землю, мы кое-как добрались до городка. На огромном открытом пространстве раскинулись холмы мелкого строительного мусора – курганы без мертвецов; кое-где сохранились фундаменты, которые были бы похожи на древнеримские руины, если бы их возводили не из бетона. Приходилось перепрыгивать через глубокие окопы: местные вытащили из земли трубы, кабеля, провода, колодцы – все, что имеет хоть какую-то хозяйственную ценность. Из-за холмов торчали корпуса панельных пятиэтажек с черными гнездами окон. Буря почти улеглась, и я хорошо разглядел окружающий пейзаж.
Последовало еще одно микроскопическое, по своему значению, открытие: после нас ничего не останется. Рухнет одна империя, высохнет одна река – и мы сами уничтожим то, что тщательно строили, налаживали, контролировали. Не существует никакого достаточно основательного сдерживающего, скрепляющего фактора; фиксирующее вещество человечества – эфемерно, сиюминутно, зависит от того, что пока так удобнее. Там, где нет естественных выпуклостей ландшафта, за который можно зацепиться; где нет возможности выживать, объединяясь; где есть только пустыня – именно там можно добраться до правды о самом себе, о своем кочевом естестве, о своем первобытном варварстве, для которого весь нажитый багаж означает лишь перспективу краткосрочного относительно благополучного существования. А далее – бежать, бежать дальше. Ни у кого до сих пор нет ничего против этой кочевой веселой злости, кроме, может быть, химического оружия…