– В моей. – Мира убрала сумочку с пассажирского сиденья.
Они поехали к Хряку и детям. На полпути Мира осторожно потянулась к рычагу передачи; Петер взял ее за руку. И крепко сжал.
Фатима уже стояла у Хряка на кухне и готовила, Мира стала помогать ей. Амат тоже приехал – он пошел к Бубу и его сестрам и сказал то единственное, что подросток может сказать другу, потерявшему мать:
– Может, поиграем?
Они взяли шайбу и клюшки. Бубу опять повязал голову галстуком, взял за руки сестер, и они двинулись на озеро. Лед был толстым, мир – белым, и они играли так, словно эта игра – самое важное на свете дело.
Петер нашел Хряка в мастерской – тот уже приступил к работе. Руки надо чем-то занять, чтобы сердце не разорвалась.
– Тебе помочь? – спросил Петер.
Потный Хряк растерялся и пробормотал:
– Буря повредила крышу, можешь глянуть, что там?
Иногда из-за сильного горя человек забывает, что руки у его лучшего друга растут не совсем из плеч – когда-то в Канаде этот друг не сумел привести в порядок перила в собственном доме. Но Петер любил Хряка, как любят закадычных друзей только дети, поэтому он принес лестницу и полез на крышу.
Пока он сидел наверху, не имея ни малейшего понятия, с чего начать, в лесу показалась вереница машин. Сначала Петер решил, что это родня Хряка, но, когда машины остановились, из них полезли молодые мужчины.
Теему и Видар шли первыми, за ними – Паук, Плотник и еще с десяток черных курток. В этой мастерской они ремонтировали свои машины и снегоходы, их родители – тоже; если ломались снегоочиститель, лесозаготовительная техника или даже электрический чайник, люди обращались к Хряку. И теперь, когда сломался он сам, люди пришли к нему. В мастерской Теему пожал механику испачканную маслом руку и сказал:
– Прими наши соболезнования, Хряк. С чем тебе помочь?
Хряк утер с лица пот и грязь.
– А что у тебя есть?
– Плотник, электрик, несколько просто сильных парней и еще пара абсолютно никчемных, – перечислил Теему.
Хряк слабо улыбнулся.
Петер все еще сидел на крыше, когда туда забрались Плотник с Пауком. Сначала они просто смотрели друг на друга, потом Петер набрал воздуху в грудь и признался:
– Ничего у меня с крышей не получается. Я даже не знаю, с чего… начать.
Плотник ничего не сказал. Он просто показал Петеру, что и как делать. Потом они все втроем чинили крышу, несколько часов. Может быть, вниз они слезли опять врагами, но там, наверху, они дышали одним воздухом. Смерть нас и к этому подталкивает.
Теему зашел на кухню и резко остановился, увидев Миру. У Миры напряглись челюсти и сжались кулаки – так быстро, что Фатима инстинктивно встала между Мирой и Теему, не зная, кто из них в большей опасности. Но Теему отступил назад – плечи расслабились, голова опустилась, он, как мог, постарался уменьшиться.
– Я бы хотел помочь, – смущенно предложил он.
Потому что иногда легче что-то делать, чем говорить. Мира с Фатимой покосились друг на друга, Мира коротко кивнула, и Фатима спросила:
– Готовить умеешь?
Теему кивнул. Фатима знала, кто его мать, она понимала, что мальчику пришлось научиться готовить еще в детстве. Она попросила его порезать овощи – он порезал, без возражений. Потом Мира мыла посуду, а Теему вытирал. Не помирились, но заключили перемирие, ведь проблема с хорошими и плохими людьми в том, что большинство из нас бывает и тем и другим одновременно.
Легко надеяться на людей. Надеяться, что мир может измениться в одну ночь. Мы выходим на демонстрации после покушений, собираем деньги пострадавшим в катастрофе, ставим лайки в интернете. Но сделав шаг вперед, мы всегда делаем почти такой же шаг назад. Лишь оглянувшись назад, мы видим: всякая перемена занимает столько времени, что, когда она наконец происходит, мы ее попросту не замечаем.
В бьорнстадской школе прозвенел звонок. Начались уроки. Но Беньи стоял в сотне метров от школы, и кроссовки его словно налились цементом. Он знал, кто он теперь в глазах остальных, и даже хоккейный матч этого не изменит. Его, может быть, готовы принять на льду, пока он лучший, но ему теперь придется выкладываться гораздо больше, чем любому другому игроку. Пусть скажет спасибо, что его вообще выпускают на лед. Потому что он не один из них. И никогда им уже не станет.
Беньи знал, что о нем все еще пишут мерзости, говорят мерзости, отпускают шуточки. И неважно, кто он, чего добился в спорте, сколько шайб забил и как отчаянно сражается на льду. В их глазах он навсегда останется этим. Люди определенной породы всегда будут отнимать у него все, чего он добьется, и сводить все к одним и тем же пяти буквам. Как на той бумажке на двери домика: буква «о» – оптический прицел, рядом «Д» и «Р», посередине торчит нож. Это все, чем ему теперь дозволено быть.