Пару часов спустя Петер получил от владельцев фабрики новый имейл. Они передумали. Они вдруг «осознали огромную ценность стоячей трибуны для местного общества». Так Петер и узнал, что его провели, что его дурачили с самого начала.
Вечером он в одиночестве сидел на кухне и ждал, когда в замке щелкнет ключ. Замок молчал. Мира оставалась на работе допоздна. Когда она наконец вернулась домой, Петер уже спал на диване. Мира укрыла его пледом. На столе стояли бутылка вина и два бокала.
44
Буря и натиск
В такое позднее время жечь свет в ледовом дворце казалось не слишком рационально, но, когда Бубу пришел туда, Элизабет Цаккель стояла на льду и била по шайбам. Уходя из дома, Бубу не знал, застанет ли ее там, но все же надеялся. Он почитал младшим «Гарри Поттера», пожелал им спокойной ночи, убрался и постирал. А потом собрал баул и пришел во дворец. Его вел инстинкт. Спать не хотелось, мозг упрямо прокручивал мысли, а Бубу знал лишь одно место, где он это прекратит.
– Поучите меня стоять на коньках? – крикнул он.
Цаккель повернулась к Бубу. Такой острой потребности сбежать от жизни она еще не видела ни у кого.
– В смысле? – отозвалась она.
– На той первой тренировке вы спросили, почему никто не научил меня стоять на коньках!
Это была не констатация, а мольба. Цаккель задумчиво оперлась на клюшку.
– Почему ты любишь хоккей?
Бубу прикусил нижнюю губу:
– Потому что хоккей… это круто?
– Так себе ответ.
Бубу тяжело посопел. Сделал еще одну попытку:
– Я… когда я играю, я знаю, кто я. Чего от меня ждут. Все остальное… так трудно. А хоккей – это… я просто знаю, КТО я…
– Ладно. Поучу тебя кататься. – Цаккель постучала клюшкой об лед – скорее одобрительно.
Бубу шагнул на лед, подъехал к ней и остановился:
– А ВЫ почему любите хоккей?
Цаккель пожала плечами:
– Хоккей любил мой отец. А я любила отца.
– А что ЕМУ нравилось в хоккее? – Бубу наморщил лоб.
– Он говорил, что хоккей – это симфоническая музыка. Папа любил классику. «Штурм унд дранг».
– Это группа? – спросил Бубу, и Цаккель громко рассмеялась. Так необычно.
– Это значит «буря и натиск». Папа давал мне слушать музыку, снова и снова, и говорил: «Все чувства разом, Элизабет, ты их слышишь? Штурм унд дранг!» Так он чувствовал хоккей. Буря и натиск. Всегда.
Бубу надолго задумался и наконец спросил:
– А почему вы ночью приходите сюда и гоняете шайбы?
И Цаккель улыбнулась:
– Потому что это круто.
Потом она учила Бубу правильно скользить. Через несколько часов Бубу спросил, сможет ли он стать по-настоящему хорошим хоккеистом. Цаккель покачала головой и ответила: «Нет. Но можешь стать вполне приличным тренером, если поймешь, в чем твоя польза для команды».
Остаток ночи Бубу ворочался, размышляя над ее словами. На следующий день на тренировке он вышел из раздевалки, на скорости прокатился через площадку и всей массой врезался в Беньи. Беньи, не понимая, что происходит, поднялся и уставился на него:
– Что за…
Бубу тут же треснул его клюшкой по ногам. У Беньи потемнели глаза.
– Да что с тобой?
Бубу, не отвечая, снова ударил его клюшкой по ногам. Остальная команда наблюдала за происходящим, не зная, что предпринять. Бубу потерял мать, тут любой будет не в себе, но все понимали, что еще одного удара Беньи не спустит.
– Бубу, ну хватит… – осторожно начал Амат, но Бубу уже ударил еще раз.
Никто не успел остановить Беньи; Бубу был одним из самых тяжелых игроков в команде, но Беньи отправил его к самому бортику, швырнул перчатки на лед и помчался на Бубу со сжатыми кулаками.
– А ДРУГИЕ, ПО-ТВОЕМУ, НЕ БУДУТ? – прокричал ему Бубу.
Беньи в недоумении притормозил.
– Чего?
– Как ты думаешь, что будут делать ДРУГИЕ? Все, с кем мы будем играть, станут провоцировать тебя, они ЗАХОТЯТ, чтобы ты полез в драку! Они ЗАХОТЯТ, чтобы тебя удалили с поля!
Беньи молча смотрел на Бубу. Остальные игроки – тоже.
– Вообще-то он прав, – пробормотал Амат. – Люди будут выкрикивать гнусности, пока не найдут у тебя больное место. Тебе нельзя поддаваться. Ни тебе, ни Видару. Вы слишком важны для команды.
Беньи свирепо раздувал ноздри, однако наконец он пришел в себя и помог Бубу подняться.
– Ладно. Валяй дальше в том же духе.