Когда Бубу зашел на четвертый пируэт, улюлюканье стихло; Бубу даже не успел понять, во что врезался, как вдруг все вокруг почернело. Когда он открыл глаза, то лежал на льду и едва мог дышать; лицо склонившейся над ним Элизабет Цаккель не выражало ровным счетом ничего.
– Почему никто не научил тебя стоять на коньках как следует?
– Э-э-э?
– У тебя водоизмещение как у парома, и я видела, как ты выдернул топор из капота. Умей ты стоять на коньках как следует, я бы ни за что не опрокинула тебя с такой легкостью. А еще ты имел бы некоторую ценность как командный игрок. Так почему тебя никто не научил?
– Не… не знаю, – задыхаясь, выговорил Бубу. Он все еще лежал на льду, и грудь болела так, будто его не сбили с ног, а переехали грузовиком.
– Что вы в Бьорнстаде умеете? – серьезно повторила Цаккель.
Поскольку Бубу не отвечал, Цаккель бросила его и подъехала к центральному кругу. Но Бубу наконец сумел кое-как подняться, содрал с себя юбку и сказал, зло и униженно:
– Работать! Мы в Бьорнстаде умеем работать. О нашем городе могут говорить много всякой херни… но ВКАЛЫВАТЬ мы умеем!
Старшие игроки скривились, но возражать не стали. И Цаккель сказала:
– Именно так мы и победим. Будем вкалывать больше, чем все остальные. Если понадобится проблеваться – это вон туда. Мне сказали, спортивный директор не любит беспорядка, и, подозреваю, он не захочет видеть блевотину на льду. Знаете, что такое «сбегай к бортику»?
Игроки взвыли, Элизабет истолковала это как «да» и поставила к бортику принесенные ведра. Остаток тренировки прошел в упражнениях на выносливость. Челночный бег на максимальной скорости, скольжение боком, борьба – они вкалывали, вкалывали… К концу тренировки ни одно ведро не осталось пустым. А единственным игроком, кто под конец мог стоять на ногах, был Амат.
Конечно, поначалу старшие пытались его остановить – не явно, а мелкими, как бы случайными, приемчиками: задеть локтем в давке, придержать за свитер, когда он набирает скорость, подставить конек, чтобы он потерял равновесие. Большинство игроков были на тридцать-сорок килограммов тяжелее Амата, они могли его повалить, едва наклонившись в его сторону. Амат ничем перед ними не провинился – он не выделывался, не старался привлечь к себе внимания, просто был лучше всех. Остальные на его фоне выглядели копушами и терпеть этого не собирались. Снова и снова они заставляли Амата падать, и снова и снова он поднимался. Скользил еще быстрее, дрался жестче, глубже зарывался в себя. Взгляд становился все чернее.
Никто не знал, который час, – Цаккель никак не давала понять, что тренировка окончена. Один за другим взрослые игроки валились на лед – у них подгибались ноги. Но когда они смотрели на площадку, Амат был еще там. Сколько бы раз Цаккель ни гоняла его между бортиками, она не могла заставить его выдохнуться. Свитер почернел от пота, но Амат держался на ногах. Бубу валялся на льду в полуобморочном состоянии, полный гордости и зависти при виде того, как его друг продолжает вкалывать.
Амат был младшим в команде. Под душем мышцы ног дрожали так, что он едва стоял. Но когда он, обмотавшись полотенцем, выполз в раздевалку, его кроссовки оказались наполнены пеной для бритья.
Значит, оно того стоило.
Когда Элизабет Цаккель, уже сильно после тренировки, шла через пустой ледовый дворец, в раздевалке сидел один-единственный игрок. Бубу, огромный, как корова, и все же маленький, как перепуганный ежик, мокрыми глазами смотрел на кроссовки, в которые никто не напустил пены для бритья. Когда он вышел из душа, старшие только бросили ему: «Ну, спасибо, сучонок, за кардиотренировочку. «Мы умеем работать!» За каким тебе понадобилось эту хрень тренерше сообщать?»
Амат попытался его утешить, Бубу отшутился, а Амат слишком устал, чтобы настаивать. Когда он и все остальные ушли, Бубу остался сидеть в раздевалке, самый маленький в мире.
– Выключи свет, когда будешь уходить, – сказала Цаккель, у которой было неважно с этими… с чувствами.
– Как сделать, чтобы уважали? – всхлипнул Бубу, отчего Цаккель, видимо, стало страшно неловко.
– У тебя… сопли… везде. – Она махнула ладонью по собственному лицу.
Бубу утерся ладонью. Цаккель, казалось, мечтала свернуться калачиком и закричать у себя внутри.
– Хочу, чтобы меня уважали. Чтобы мне в кроссовки тоже напустили пены для бритья! – жалобно сказал Бубу.
Цаккель издала неопределенный звук.
– Это совершенно незачем. Уважение не так важно, как людям кажется.
Бубу кусал губы.
– Простите, что я показал вам хер, – прошептал он.
Цаккель слегка растянула губы в улыбке: