– В твое оправдание – это так себе хер. – И она отмерила несколько жалких сантиметров между большим и указательным пальцами.
Бубу загоготал. Цаккель сунула кулаки в карманы и тихо посоветовала:
– Стань полезным команде, Бубу. Тогда тебя будут уважать.
Она ушла, не дожидаясь следующего вопроса. В ту ночь Бубу лежал без сна, ломая голову над ее словами.
По дороге домой он зашел в магазин. Купил пену для бритья, чтобы батя не расстраивался. Когда Хряк увидел в прихожей испачканные кроссовки, он обнял сына. Такое случалось нечасто.
21
Он лежал на земле
Раскачиваясь и тяжело сопя, Суне брел через ледовый дворец. Не было секунды, когда бы он не тосковал по своей тренерской работе, но больше он на трибуны не поднимется. Покуда мы стареем, хоккей молодеет и в какой-то момент выбрасывает нас вон без малейших сантиментов. Потому что он продолжает жить и развиваться ради новых поколений.
– Цаккель! – задыхаясь, крикнул Суне, заметив женщину, которая забрала у него его дело.
– Да? – отозвалась та, выходя из раздевалки.
– Как сегодняшняя тренировка? Какие ощущения?
– «Ощущения»? – переспросила Цаккель, словно услышала незнакомое слово.
Суне привалился к стене и слабо улыбнулся.
– В смысле… быть хоккейным тренером в нашем городе непросто. Особенно если ты… ну, ты поняла.
Он имел в виду – «женщина». И Цаккель ответила:
– Быть хоккейным тренером везде непросто.
Суне с сожалением кивнул:
– Я слышал – один из игроков показал тебе свой… э-э… член…
– Не совсем, – отрезала Цаккель.
Суне смущенно закашлялся:
– Не совсем показал?
– Не совсем член, – поправила Цаккель, показав расстояние между большим и указательным пальцами.
– Ну… вот так уж с ними… с парнями. Они иногда… – пробормотал Суне, не отрывая глаз от собственных коленей.
Цаккель, кажется, рассердилась.
– А ты откуда знаешь, что кто-то мне показал член?
Суне решил было, что эта демонстрация ее задела.
– Если хочешь, я поговорю с парнями. Я понимаю, что ты обижена, но…
– Говорить с моими хоккеистами – не твое дело. Говорить с моими хоккеистами – МОЕ дело. И единственный человек, который решает, оскорблена я или нет, – это я.
Суне задрал бровь:
– Гляжу, тебя не так просто обидеть.
– Обида – просто чувство.
Цаккель сказала это таким тоном, каким говорят об инструментах. Суне сунул руки в карманы и пробормотал:
– Быть тренером в Бьорнстаде нелегко. Особенно когда дела идут неважно. Поверь мне, я занимал твою должность всю свою жизнь. И в этом городе есть люди, которым не понравится, когда хоккейный тренер выглядит… как ты.
Старик заглянул женщине глубоко в глаза и увидел в них то, чего не хватало ему самому: ей было все равно, что о ней скажут или подумают. А Суне в глубине души всегда это заботило. Ему хотелось, чтобы его любили хоккеисты, фанаты, выпивохи обоего пола из «Шкуры». Весь город. А вот Элизабет Цаккель не боялась чужих мнений, потому что знала то, что известно всем успешным тренерам: ее полюбят, когда она победит.
– Я иду ужинать, – сообщила Цаккель без малейшей неприязни или приязни.
Суне кивнул. Снова улыбнулся. И напоследок поделился еще одним соображением:
– Помнишь ту девочку, Алисию, что бросала шайбу у меня во дворе? Она сегодня была в ледовом дворце, семь раз. Убегала из детского сада, чтобы посмотреть тренировку основной команды. Я отводил ее в садик, а она снова убегала. И будет так бегать всю осень.
– А нельзя детей запирать? – поинтересовалась Цаккель, кажется не вполне постигшая символические смыслы этого сообщения, поэтому Суне прибавил:
– Дети принимают все, с чем растут, как должное. Алисия увидела, как ты тренируешь основную команду, и теперь будет считать, что женщины действуют именно так. Когда она подрастет достаточно, чтобы играть в основной команде, женщин-тренеров, может быть, больше не будет. Будут просто… тренеры.
Для Суне это кое-что значило. Кое-что важное. Он не знал, важно ли это для Элизабет Цаккель, по крайней мере, по ее виду ничего понять было нельзя, кроме того, что хоккейный тренер хочет поужинать. Впрочем, голод – тоже чувство.
Когда Элизабет уже стояла в дверях, в глазах у нее что-то сверкнуло, – что-то ей небезразличное, – и она спросила:
– Как там с моим вратарем? С этим Видаром?
– Я поговорю с его братом, – пообещал Суне.
– Ты разве не обещал, что Петер поговорит с сестрами Беньямина Овича? – поинтересовалась Цаккель.
– Он и поговорил, – удивился Суне.
– Тогда почему Беньямин не пришел сегодня на тренировку?
– Не пришел? – воскликнул Суне.