Рамона сердито глянула на Суне:
– Ты меня не разыгрываешь?
– Нет. У этой Элизабет Цаккель нет чувства юмора.
– Она собирается снова выпустить Видара на лед? Что Петер скажет?
– Ей наплевать, что он скажет.
Рамона заквохтала от смеха. Братья Ринниус всегда были ей немного ближе, чем прочие мальчики «Шкуры». Теему раз в неделю закупал ей продукты, Видар когда-то делал здесь уроки. Много лет назад, вскоре после смерти Хольгера, братья услышали, как кто-то говорит, что Рамона «стала забывчивой, наверное, это Альцгеймер». Это был не Альцгеймер, а просто-напросто разбитое сердце, но мальчики вычитали в интернете, что старение мозга можно замедлить, если тренировать его, и стали заставлять ее решать кроссворды. Каждое утро являлись с новым. А Рамона костерила их на все корки и любила безусловной любовью.
– Значит, Видар срет на стол, а Цаккель срет на Петера? Добром это не кончится, – заметила она.
– Не кончится, – согласился Суне.
Рамона почесала стаканом под подбородком.
– Не похоже это на тебя – идти против Петера.
– Не похоже, – подтвердил Суне.
– А в чем дело? Чем она так хороша, эта тренерша?
Суне вздохнул так, что затрепетали волоски в носу.
– Тут уж все или ничего, Рамона. Видар всегда был охрененным вратарем, и если таким остался, я готов рискнуть… в смысле его… личных качеств.
– И черт на старости в монастырь пошел, – улыбнулась Рамона.
– Так ты устроишь, чтобы Теему привел Видара на тренировку? – спросил Суне.
Рамона вздернула бровь:
– Ах ты прохвост, да ты помнишь, как Видар играл в хоккей? Вам приходилось волоком тащить его со льда, когда тренировка кончалась! А теперь он сидит ПОД ЗАМКОМ в… черти драные… да он бросится в ледовый дворец, так что сам черт не удержит!
Рамона сказала не то, что думала: что она, если понадобится, сама потащит Видара в ледовый дворец. Она не сумела спасти Теему, он был слишком озлоблен, чтобы измениться. Но у Видара жизнь еще может сложиться по-другому, и Рамона не собиралась снова упустить шанс, даже ценой собственной жизни.
Суне кивнул и глотнул виски. В глазах защипало.
– Ну, тогда…
Он замолчал.
Рамона фыркнула:
– Что еще?
Суне устыдился, насколько он весь как на ладони.
– Я еще кое о чем хочу попросить. Не для клуба, для себя. Есть одна девочка, ее зовут Алисия, ей четыре с половиной года, она живет в доме…
– Знаю чертенка, – сказала Рамона мрачно. Не то чтобы она знала девочку с плохой стороны, но взрослые обитатели этого дома были хорошо известны в каждом из окрестных баров.
– Поможешь мне приглядеть за ней?
Рамона плеснула еще виски.
– Ты точно не собирался вскружить мне голову и затащить в койку? Сейчас у тебя это получается лучше, чем сто лет назад.
– У меня инфаркт случится раньше, чем ты лифчик расстегнешь, но спасибо за предложение, – улыбнулся Суне.
Рамона выпила. И грустно констатировала:
– Я никому здесь не говорила, Суне, но Петер тоже мой мальчик. Тоже мой мальчик. Так что передай ему – пусть не забывает, кто вступился за «Бьорнстад», ради себя самого пусть не забывает. Что бы там ни потребовал новый спонсор.
Суне кивнул. Он понимал, Рамона имеет в виду стоячую трибуну Группировки. В этом городе трудно сохранить в тайне хоть что-то.
– Сделаю, что смогу, – пообещал он.
Только этого слишком мало.
Петер остановился у двери Лео. Мальчику уже двенадцать лет – почти подросток. А Петер помнил день, когда тот родился, помнил те, полные смятения, секунды, когда он впервые услышал плач своего сына. Как держал на руках хрупкое голое тельце, поддерживал головку, помнил зажмуренные глазки и беспокойные крики… и когда они затихли. Как в первый раз осознал, как спокойно этому существу спать у него на руках. На что мы готовы в такие минуты ради детей? На что не готовы?
Но годы проносятся мимо. Отцам надо жить здесь и сейчас, но спортивные директора не могут себе этого позволить. Момент надо ловить, ибо детство – как мыльный пузырь: всего несколько мгновений радости. Но спортивные директора должны думать о следующем матче, следующем сезоне, дальше, вперед, вверх.