Не такой Ана представляла себе свою юность. Взрослые говорят – наслаждайся жизнью, пока тебе шестнадцать, прекрасное время. Только не для Аны. Она любила свое детство: когда лучшая подруга была счастливой, а папа – обожаемым и неуязвимым, героем без страха и упрека. Когда Ане было года четыре или пять, к северу от Бьорнстада во время снежной бури пропали двое парней на снежном скутере. Спасатели вызвонили лучших местных охотников, знавших местность; отец Аны посреди ночи собрал рюкзак и ушел в метель. Ана стояла в дверях и просила его остаться. Она слышала про бурю по радио и уже знала, что некоторые папы из такого бурана не возвращаются. Но отец присел на корточки, обхватил ее щеки ладонями и прошептал:
– Мы с тобой не из тех, кто бросает людей в беде.
Один из парней тогда замерз насмерть, но второй выжил. Его нашел отец Аны. Несколько зим спустя, когда Ане только-только исполнилось шесть, она играла у озера, уже в сумерках, и услышала крик. Какая-то девочка, ее ровесница, провалилась под лед и уже начала коченеть. Все дети Бьорнстада знают, как двигаться по льду, чтобы спасти того, кто провалился в воду, но далеко не все бросятся спасать утопающего одни и в темноте. Ана не колебалась ни секунды.
Ее отец много каких дров наломал за свою жизнь, но он воспитал дочь, которая спасала жизнь чужим дочерям. Она пришла в тот вечер домой промокшая, замерзшая, с посиневшими губами, но, когда мать в ужасе охнула: «Что случилось?» – девочка только широко улыбнулась: «Я нашла лучшего друга!»
Через несколько лет мама от них ушла. Не вынесла леса, темноты и молчания. Ана осталась. Они с отцом играли в карты, перебрасывались прибаутками, а иногда отец бывал в таком хорошем настроении, что ее пугал. Пугать отец был великий мастер, мог часами прятаться за дверью в темной комнате ради того, чтобы потом выпрыгнуть и заорать так, что Ана заходилась хохотом до потери дыхания.
Она всегда любила отца, даже в самые жалкие его минуты. Наверное, в глубине души он всегда грустил. Ана не знала, стал ли он таким потому, что мама его оставила, или мама оставила его, потому что он такой. У некоторых людей горе – их сущность. Отец сидел на кухне один, пил и плакал, и Ана жалела его, потому что это, наверное, ужасно: когда ты в состоянии плакать, только когда напьешься.
Она привыкла думать, что у нее два отца, хороший и плохой, и считала своей обязанностью следить, чтобы плохой папа, вселявшийся по вечерам в отцовское тело, не разносил бы вдребезги полдома, иначе хорошему папе наутро не из чего будет завтракать.
Ана нашла отца на задах «Шкуры» – он спал, привалившись к стене. Несколько ужасающих секунд Ана не могла нащупать у него пульс, и ее затопила паника. Она хлопала отца по щекам, пока он вдруг не закашлялся и не открыл глаза. Увидев дочь, он с трудом выговорил:
– Ана?
– Да, – шепнула она.
– На… на… напугал я тебя?
Ана попыталась улыбнуться. Отец снова заснул. Его шестнадцатилетней дочери потребовалась вся ее сила, чтобы оторвать от стены его грудь и плечи и сменить испачканную рвотой рубашку на чистую. Большинству, наверное, было бы наплевать, но Ана знала: там, внутри, – хороший папа. Тот, что читал ей сказки, когда мама сбежала из Бьорнстада, тот, что знал другие колыбельные, кроме виски. Ане хотелось, чтобы завтра утром этот папа проснулся в чистой рубашке. Она забросила его руку себе на плечо и принялась шепотом уговаривать его подняться:
– Папа, идем домой.
– Ана?.. – проговорил он.
– Да. Все нормально, папа. Просто у тебя был плохой вечер. Завтра будет лучше.
– Прости, – всхлипнул отец.
Вот это хуже всего. Этому слову дочери не в силах сопротивляться. Отец споткнулся, и Ана тоже споткнулась.
Но кто-то ее подхватил.
Голос Миры гремел по всему полицейскому участку. Разве адвокат и мать – не одно и то же, если мальчику всего двенадцать лет? В машине по дороге в Хед Мира не кричала на Лео, потому что Петер уже откричал за них обоих. За всех. Зато она кричала сейчас, обрушивая на полицейских весь свой страх и бессилие.
Петер сгорбился рядом с Лео. Сын сидел гордо и вызывающе; отец сжался, точно из него ушел весь воздух и вся радость. Когда он в последний раз кричал на Лео? Сколько лет назад? Отец Петера раздавал затрещины легко. Рамона как-то сказала Петеру: «У отца-драчуна как у отца-пьянчуги: сыновья дерутся и пьют еще больше или вообще этим не занимаются». Петер когда-то пытался объяснить это Лео: «Я не верю в насилие. Мой отец лупил меня за то, что я проливал молоко. В результате я не перестал проливать молоко, но стал бояться к нему прикасаться». Петер не знал, понял ли его Лео. Не знал, что сказать еще. Сегодня вечером он называл сына ужасными словами, но Лео, кажется, было все равно. Он снес отцовскую выволочку не моргнув глазом, а когда полицейские начали задавать мальчику вопросы, знобить стало отца. Петер дрожал, словно все окна были открыты настежь. Он знал, что здесь и сейчас теряет своего сына.