Лео играл в хоккей, потому что хоккей любил его отец; сам он никогда не питал склонности к этой игре, но ему, командному игроку, нравилось ощущение общности и взаимной поддержки. Петер понимал, что теперь Лео нашел все то же самое, только в другом, страшном месте. Когда полицейский спросил, что происходило в лесу во время драки, Лео ответил: «Какой драки?» Когда полицейский спросил, как его кроссовка и ключи оказались на той поляне, мальчик ответил: «Я залезал на дерево. Наверное, уронил». Полицейский спрашивал, видел ли он дравшихся парней из Группировки. «Что за группировка?» – удивился мальчик. Полицейский показал ему фотографию Теему Ринниуса. Лео сказал: «Не знаю такого. Как, вы сказали, его зовут?»
Петер понял, что потерял своего мальчика. Потому что он, Петер, боится прикасаться к молоку, а Лео не боится ничего.
Беньи вышел из задних дверей «Шкуры» с мусорными мешками – он-то и подхватил Ану. Он удержал и ее, и ее отца, и Ана заплакала. Рассыпалась на тысячу кусков. Беньи обнял ее, она зарылась лицом ему в грудь, он погладил ее по волосам.
Ана молчала о том, как привыкла таскать отца на себе. Беньи – о том, что жизнь не дала ему шанса хоть раз утащить из «Шкуры» своего.
– Почему все столько пьют? – всхлипнула Ана.
– Чтобы отключиться, – честно ответил Беньи.
– От чего отключиться?
– От всей той херни, о которой невозможно не думать.
Ана потихоньку отпустила Беньи, запустила пальцы в отцовские волосы – он похрапывал, и его голова стукалась о стену. Ана сказала тихо-тихо, почти пропела:
– Как же это ужасно – чувствовать что-то, только когда напьешься.
Беньи поднял великана-охотника с земли, одну его руку закинул себе на шею.
– По-моему, лучше так, чем вообще никак…
И он наполовину понес, наполовину поволок отца Аны домой. Ана долго шла рядом и наконец, набравшись смелости, спросила:
– Ты, наверное, ненавидишь Маю?
– Нет, – ответил Беньи.
Он не стал делать вид, что не понял вопроса; за это Ана и влюбилась в него.
Она пояснила:
– То есть ненавидишь не за то, что ее изнасиловали, а… за то, что она в принципе есть? Если бы она не пришла на тот вечер… все твое осталось бы при тебе: и лучший друг, и команда, и… жизнь отлично складывалась. У тебя все было. А теперь…
Беньи не пытался подольститься к Ане, но его голос не был и враждебным.
– Если бы мне понадобилось кого-нибудь возненавидеть, я бы возненавидел Кевина.
– А ты его ненавидишь?
– Нет.
– А кого ты тогда ненавидишь? – спросила Ана, хотя и так уже знала.
Беньи ненавидел свое отражение в зеркале. Как Ана – свое. Потому что оба должны были быть там и тогда. Не дать этому произойти. Оказаться в аду должны были не Мая и Кевин. Провалиться в ад следовало Ане и Беньи. Потому что они из тех, кто плохо кончит.
Трудно упрекать Ану. У всех бывают минуты, когда коже страстно, невыносимо хочется прикосновения чьих-то рук.
Наконец они пришли к Ане домой. Беньи втащил отца на кровать, помог Ане вынести из кухни бутылки. Нельзя злиться на шестнадцатилетнюю девушку, у которой чувств оказалось так много, что мозг не смог в них разобраться.
Беньи легко погладил Ану по плечу и чуть слышно сказал:
– Нам необязательно быть, как наши отцы.
Он пошел к двери. Ана бросилась следом, вцепилась ему в руку, прижалась к нему. Ее язык коснулся его губ, Ана завела руку Беньи себе под рубашку. Она сама потом не знала, что оскорбило ее больше: что он не захотел ее или что настолько деликатно дал это понять.
Беньи не оттолкнул ее; он мог толкнуть взрослого мужчину так, что тот пролетел бы через всю кухню, но от Аны отстранился едва заметным движением. В его взгляде не было злости, было понимание. Как же она его за это возненавидела! Беньи даже не показал, что отвергает ее, – он только дал ей понять, что ему ее жалко.
– Прости. Но ты не хочешь… ты не этого хочешь, Ана… – прошептал Беньи.
Он неслышно закрыл за собой дверь. Ана сидела на полу, и ее трясло от слез. Она позвонила Мае. Подруга ответила после десятого гудка:
– Ааааана? Да нуууу? Иди к черту твоего херова вина больше нет чтоб ты знала. Ты не ПРИШЛА! Обещала прийти на остров, но не ПРИШЛА!
Ана услышала, что Мая пьяна; для нее это был конец всему. Она нажала «отбой» и бросилась к двери.
Бесконечно трудно упрекать ее в том, что произошло той ночью. Но все же очень, очень легко.