Он сомнамбулически проследовал за нею в прихожую, куда она поманила его небрежным и грациозным взмахом руки. Пока она искала корзинку в кухне, открывая различные дверцы и ящички, то приседая, то вставая на цыпочки, он не мог оторвать от неё глаз, каждое движение Тати казалось ему исполненным невероятного изящества, будто бы она танцевала, а вовсе не хлопотала о бытовой мелочи.
Наконец корзинка была найдена; принимая её из хрупких рук хозяйки, Алан вдруг понял, что забыл Риту и окончательно и бесповоротно влюблён теперь в Тати. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она удержала его, но намекнуть на это было бы верхом неприличия — Алану с детства внушалось, что юношу украшает целомудрие — поэтому он просто стоял в дверях с корзинкой, полной слив, понурив голову и строго опустив свои бархатные ресницы; не уходил, медлил, будто бы хотел что-то сказать, но никак не мог вспомнить…
И Тати, конечно, без труда разгадала его маленькую загадку — красивые губы её тронула легкая ироничная ухмылка — она шагнула к нему и сделала то, чего он так ждал: нежно провела ладонью по его щеке, приблизившись, обдала кожу горячим дыханием, нашла губами губы…
Алан снова покинул усадьбу лишь перед рассветом. Возвращаясь к себе, он на цыпочках прокрался через сенцы, чтобы не разбудить старика и братьев. По дороге, впитывая всем существом невыразимую прелесть зарождающегося летнего дня, он твердо решил при встрече сказать бывшей невесте честно и сразу, что полюбил другую, но она, Рита, тут не при чём, она хорошая, и это он один виноват, потому что так опрометчиво обещался ей, не зная ничего о настоящих чувствах…
Придумав сказать так, Алан успокоился. Мирная ласковая улыбка, обращенная к каждой травинке, к каждому цветку, к рассветному зареву за горами, ко всему миру, заиграла у него на губах. Теперь он был счастлив, невероятно счастлив, и тихо лёжа в своей узкой постели он, пока не уснул, всё боялся, что это счастье вырвется наружу, громкое, как крик, яркое, как солнце, и другие увидят его…
Огонь стелился по земле лоскутами сверкающей оранжевой ткани. Пули, с треском покидая дула орудий, то здесь, то там, делали выщербины в камне, поднимая мелкую пыль. Несколько неприятельских роботов с огнемётами двигались в направлении подбитой военной машины с эмблемой войск Новой Атлантиды.
Рита Шустова притаилась за острым обломком скалы, каких торчало повсюду, к счастью, великое множество — короткими перебежками можно было подойти к врагу на расстояние, достаточно близкое для того, чтобы метнуть гранату.
Рита в изнеможении привалилась спиной к горячему пыльному камню, сняв пилотку, стерла рукавом со лба мутный вязкий пот и прикрыла глаза. Стояла душная безветренная жара — полуденное солнце раскалило серые камни, она чувствовала, как липнет к телу плотная влажная форма и невыносимо печет ноги в высоких армейских ботинках с эластичной резиновой подошвой.
Рита осталась одна. Все четыре девочки, вместе с нею высаженные для выполнения операции, погибли, попав под струю сверхмощного огнемёта. Она же уцелела чудом, закатившись за ржавый обломок давным-давно разбившегося здесь вертолёта.
Осторожно выглядывая из своего укрытия и собираясь с силами для нового рывка — Рита уже присмотрела камень, за которым спрячется в следующий раз — она думала о том, как встретят её однажды долгожданными пьянящими объятиями смуглые шелковистые руки Алана, о том, что будет, когда она демобилизуется, купит дом, и они поженятся, ей представлялся Алан с младенцем на руках, кроткий и нежный отец, точь-в-точь как Пречистый на иконе…
Пули из мелкокалиберных орудий приближающихся роботов шквалами обрушивались на бледно-жёлтую скалу, к которой прижималась с другой стороны, точно к материнской груди, молодая женщина в форме. Она облизывала свои сухие до крови растрескавшиеся губы и беззвучно повторяла, словно молитву, имя жениха, который — она верила — ждал её; эта легенда передается на войне из уст в уста, летопись человеческих судеб знает множество историй, что могли бы служить подтверждением: именно любовь прекрасных юношей хранит отважных девчонок от пуль и огня…
Два из трёх роботов были совсем близко.