Она лежала, боясь пошевелиться; не приведи Всемогущая, случайный скрип пружин её кровати в ночной тишине смутит тех счастливых двоих, наведя их на мысль, что кто-то ещё не спит и является невольным свидетелем их счастья.
За стеной тем временем что-то мягко опрокинулось, словно сноп сена. Шелест прикосновений стал яснее, четче; Рите было стыдно прислушиваться, но она не могла одолеть жадного любопытства — доносящиеся из соседней комнаты звуки вызывали в воображении волнующие картины: что-то снова глухо упало, покатилось, всхлипнула половица под ножкой кровати, и как будто бы жалобно, с нежным умоляющим придыханием, как от боли, которую хочется причинять себе снова и снова, в тюлевой мгле жаркой лунной ночи застонала в неведомых сладких объятиях Тати…
Она приезжала и уезжала, когда ей вздумается, а он ждал её. И для Алана это ожидание стало естественной частью жизни, он трудился, справляя ежедневные обязанности, засыпал и просыпался в радостном предвкушении новой встречи, про которую никогда не знал наверняка, состоится она или нет. Тати ничего ему не обещала, и он сам не предпринял ни одной попытки прояснить их отношения хотя бы намёком, довольствуясь своей скромной ролью ночного увеселения.
Капитан Казарова находила удобной эту его деликатную безответность, она пользовалась ею, разумеется, отдавая себе полный отчёт в том, что поступает с юношей непорядочно, и рано или поздно нужно будет либо оставить его, либо связать себя помолвкой. Как могла она оттягивала этот момент, Алан нравился ей, он пленял её поразительным сочетанием кротости и пылкости, но она не представляла его своим мужем. Кто он в сущности? Бедный деревенский парнишка. Бесприданник. Сирота…
Ей виделось, как она поведёт как алтарю генеральского или полковничьего сына, подобный брак обеспечил бы ей продвижение по службе, на худой конец, пусть это будет чиновничий отпрыск, чадо какого-нибудь крупного предпринимателя… Тати мечтала о роскоши и блеске, её красота и успех должны были быть обрамлены дорогими вещами и утонченными развлечениями, она страдала от своего болезненного честолюбия, но всегда умела его скрыть. У неё на примете имелось несколько юношей. Кому-нибудь из них она планировала сделать предложение после войны; семнадцатилетний сын командующей фронтом, болезненно тощий капризный блондин, элегантный модник, почти красавец, конечно, считался завидным женихом, но Тати почему-то казалось, что он немилосердно обделен всеми теми очаровательными достоинствами, которые можно обнаружить лишь сняв с юноши одежду; сын сенатораны Поль, знакомством с которой Тати была обязана счастливому случаю, сходил по ней с ума, вся его круглая веснушчатая мордашка начинала сиять, когда она приезжала, но он был тучен, глуповат, к восемнадцати годам этот юноша даже не окончил средней школы, и, в довершении всего, он постоянно болел, у него то обнаруживалась аллергия, от которой он весь покрывался сыпью, то хлюпало в носу, то воспалялось горло. Кроме них, был ещё сын одной популярной певицы, синеглазый, томный, невероятно заносчивый и истеричный, он требовал от Тати дорогих подарков, писал ей письма, то страстные, то холодные, изводил её претензиями и долгими выяснениями отношений, которые ни к чему не приводили, она даже начала подозревать, что этот юноша — наркоман, слишком уж неадекватными бывали порой его реакции — в итоге она просто нашла предлог от него сбежать, а встречи лицом в лицу с его мамашей боялась теперь как огня.
На фоне всех этих молодых людей Алан выглядел просто принцем, вообще говоря, он и был им, даже босоногий, в своей ветхой незатейливой одежонке: да разве важно, во что одет юноша, которого собираешься раздеть в течение первых минут свидания? …А уж сложен этот чернявый мальчуган был так дивно, что, пожалуй, если бы даже его нарядили в самые изысканные костюмы, их всё равно хотелось бы поскорее с него снять… Но решись Тати взять красивую смуглую руку Алана в свою, ей пришлось бы рассчитывать только на себя: этот союз не принес бы ей ни престижа, ни материальных выгод, ни доступа в определенные круги общества. Она была талантлива и до сих пор делала блестящую карьеру без посторонней помощи, но упрочить свое положение правильным браком казалось ей не лишней предосторожностью.
Тати льстила благоговейная покорность Алана во всем, он относился к ней как к существу, стоящему неизмеримо выше; её умиляло и трогало, что даже лежа головой у неё на плече после нескольких минут отчаянной, пронзительной, предельной, стирающей всякие границы близости, он неизменно говорил ей «вы» и «капитан Казарова»… Но чем сильнее захватывала Тати благодарная нежность, тем ощутимее примешивалось в её поцелуи горьковатым ядом чувство вины…