«Как же это жестоко, черт побери, знает ведь, что не прощу. Теперь особенно…»
Перед внутренним взором Белки снова и снова возникал страшный провал больничного одеяла. «Это вообще самое трудное. Простить себя. Других проще: проходит время, зубы стискиваешь, запихиваешь обиду куда-нибудь подальше, с усилием, точно руками, и прощаешь, в конце концов. А себя — нет. Сколько бы ни прошло времени, и сколько бы ни случилось хорошего, собственные ошибки как чернильные кляксы на листе прошлого. Чем больше трешь, тем заметней они становятся.» Впервые Белке подумалось, что и Малколма она потеряла по собственной глупости. Если бы не вспышка её ревности, скорее всего, совершенно безосновательная, тогда, на пустыре за гаражами, кто знает, возможно они остались бы вместе…
Она открыла дверь жилого блока. В первую минуту она даже не обратила внимание, что кровать контрактницы опустела. Гиола сказала ей:
— А соседку-то нашу позвали куда-то…
Белка прилегла на свою постель.
— Ух ты! — воскликнула блондинка, заметив отсутствие у неё живота, — ты уже все что ли?
— Всё, — сказала Белка, устало прикрывая глаза.
— Мальчик все-таки или девочка была?
— Я не знаю, — отмахнулась Белка, — отстань.
Контрактница вернулась через два дня и тоже с плоским животом. У неё было шесть месяцев.
— Ты что это? — спросила Гиола, — Рановато поди?
— Мне прервали досрочно. По показаниям. У плода обнаружилась какая-то генетическая болезнь, знаешь, их тех, что вызывают слабоумие и разные параличи. Государству не нужны уроды, да и родителям проблемы ни к чему. Подписали бумагу, и всё.
Белка села на кровати.
— Пожалуй я теперь расторгну контракт, — продолжала соседка мрачно, — Ну её к черту. Это был не мой родной ребенок, конечно, каких-то чужих людей, о которых я ничего не знаю и не узнаю никогда, но тем не менее… Я считала себя хладнокровным человеком, девки. Только знаете, что я вам скажу… Он ведь был живой, когда родился, он пытался кричать, ещё не умея, недоразвитыми голосовыми связками, и это был такой страшный звук, девки, когда он, ещё живой, но обречённый, кричал из последних сил, кричал, призывая этим криком помощь, мать, саму Всеблагую, не знаю кого… Вооруженные наукой люди иногда становятся просто безжалостными. Я желаю вам никогда не узнать, как кричат недоношенные дети. Представляете, он прожил ещё минут десять, пока меня осматривали. Он лежал в лотке среди кровавых помоев, дергался, и все вопил, до самого конца, этим жутким скрипучим звуком. А врачи, что занимались мной, даже не смотрели в ту сторону… Пречистый и Всеблагая. Я не знала, что такое бывает на свете.
И тогда Белка подумала, что Мидж совершенно не права, относясь снисходительно, свысока, как к чему-то легкому и даже приятному, к службе в СР. Пусть даже она действительно герой, получивший ранение в бою, но никогда нельзя судить о чем-либо, не зная этого изнутри.
«У нас тут своя война.»
В офицерской играли в карты. По вечерам, когда смолкали над горами залпы автоматических зенитных орудий, и возвращались в ангар к дежурным военным механикам побитые роботы, или днем, в те часы, когда зной становился так силен, что на красные камни крутых склонов невозможно было ступить — в это время вынужденного безделья младшие офицеры обычно расслаблялись: рассаживались после ужина, развесив кителя на спинки стульев, курили самокрутки с ароматическим табаком, лузгали семечки, играли или вели неспешную беседу, сдобренную традиционными сальными анекдотами.
— Как вы думаете, почему форменные носки такого цвета? — спросила одна из девушек, с удовольствием выложив прямо на стол наконец-то освобожденную от ботинка длинную ногу в темно-серой штанине и безупречно белом носке, — это нечто вроде дополнительной экзекуции? Если без машинки их стирать, так руки в воде растворятся прежде, чем вся грязь с них сойдет.
— Это чтобы вы не ленились, лейтенант Майер, и чтобы никто не ленился. Покуда отстираешь белые носки действительно до белого, а не до светло-светло-светло-серого, как бывает обычно, воспитаешь в себе упорство и желание защищать интересы родины до конца, — метко изображая пафос, свойственный агитационным речам сотрудниц комитета по идеологии, ответила ей другая девушка.
Все засмеялись.
— Или таким образом нас всех тут заранее приучают к мысли о белых тапочках, — мрачно усмехнулась старший лейтенант Зубова, — а вообще уберите ноги с карточного стола. Здесь, между прочим, находятся старшие по званию. И ваши подвиги на поприще стирки, они, я думаю, уже оценили.