— Ты помои сливай в лохань — кабанчик съест…
— А, пусть он ноги протянет! — клянет в отчаянье кабанчика бабушка.
Мы с Глыжкой лежим на печи. Брат испуганно прижался ко мне, собирается заплакать. «Береги братика», — сказала мама. И я заплакал первым. Пускай только кто его пальцем тронет — в зубы дам.
Ласково пригревают снизу горячие кирпичи, шуршит по стенам колючий снег, да завывает в трубе ветер. Холодно на улице, холодно на кладбище, холодно, верно, и там, где сейчас мой отец. Возьмет он мачеху или не возьмет, а пусть бы скорее приходил.
21. МОЙ КОЖУШОК И ГЕРМАНИЯ
На дворе зима, а мне чудится знойная, солнечная Африка. Я начитался о ней в книжках, которых натаскал из школы. В Африке душно и страшно и нигде ни капельки воды. Я пробираюсь сквозь непролазные джунгли, ветви невиданных деревьев хлещут меня по лицу горячими листьями.
— Воды! Воды! — кричу я.
А у меня за спиной трещит бурелом. Смотрю — тигр! Громадный тигр приготовился к прыжку. В руках у меня винтовка и рядом коробка патронов, что нашли мы с Санькой, но у винтовки не открывается затвор… Целюсь, а тигр шепчет:
— Господи, боже мой, и за что такая напасть…
А потом бросается на меня и… обнимает горячими ласковыми лапами.
— Не раскрывайся, — просит он.
Тигр пахнет овчиной.
Потом в каком-то розовом тумане возникает бабка Гапа. Она водит у меня перед глазами горячим угольком, плюет в разные стороны и шепотом приказывает, чтоб из меня кто-то вышел, да на чистое поле, да на сухой лес…
А потом загорелась наша хата. Я мечусь на печи, хочу выскочить из огня, но куда ни ткнусь — стена.
— Положите ему на лоб мокрое полотенце, — вместо того чтобы тушить пожар, советует бабка Гапа.
А утром я удивился: хата целехонька и сам я не в африканских джунглях, а на печи. Рядом сидит чумазый Глыжка и круглыми, испуганными глазенками смотрит на меня. На окнах снежные лохматые шубы. Шипят и стреляют в печи сырые дрова, гремит у порога кочерга. По хате ходит петух с черным, обмороженным гребешком.
— Баб, завтракать, — попросил я и сам не узнал своего голоса: словно слепой котенок пропищал.
Бабушка проворно взобралась на лежанку, и мне вдруг стало смешно: нос в саже, из-под платка, который она сделала себе из старого байкового одеяла, свисает на лоб жидкая прядка волос.
— Ну, значит, выкарабкался, — обрадовалась она. — Это ж надо, ползимы провалялся.
Зашорхала по терке картошка, зазвенела о припечек сковорода, и вот уже дымятся в миске горячие драники с розовой корочкой. Ради такого случая бабушка раздобыла даже где-то кусочек сала. Я его уже сто лет, верно, не ел. Сидит бабушка рядом со мной и смотрит мне в рот.
— Ешь, внук, ешь. Видал, как Гриша уминает?..
Хорошая все же у нас бабушка, хотя иной раз и бранится, хотя ей и кажется часто, что с нами нет сладу, что мы идолы и бесово отродье… А вот сегодня ласковая, добрая. Жаль только, что и она собирается умирать. Об этом она часто говорит, особенно когда мы с Глыжкой не слушаемся.
— Вот будете такими неслухами, — стращает нас она, — возьму и помру. Натешитесь тогда волей — хоть головы себе сверните.
На печи, на гладком березовом шестке, рядом с луком, висит большой черный узел. Давно висит, поди с тех пор, как саму печь сложили. Что в этом узле, бабушка хвалиться не любит. Разве что очень уж пристанешь. Тогда она отмахнется, как от назойливой мухи, и скажет:
— Отцепись, смола. Приданое мое там висит. Как на божий суд пойду, приодеться.
Сама бабушка всю жизнь ходит в чьих-нибудь обносках, а приданого своего не трогает даже в большие праздники, Лично я считаю, что это неправильно, и часто даю советы:
— Да надень ты его, баб. Новое купим.
Если такой разговор заходил, когда дома были взрослые — отец, мама или, скажем, наведывалась тетя Марина, — бабушка украдкой поглядывала на них и говорила нам с Глыжкой:
— Как же, вы купите… От вас дождешься. Вытолкаете потом в лохмотьях…
Отец тогда брался за цигарку, а тетя Марина вдруг вспоминала, что ей нужно куда-то идти.
Однажды бабушка пересматривала свой узел, — не добралась ли моль? — и я подглядел, что в нем было. Там лежали черная сатиновая юбка, подшитая по подолу узенькой шелковой лентой, белые спортивные тапочки на резиновой подошве, нижняя сорочка из тонкого льняного полотна, синяя ситцевая кофта в горошек и самая красивая вещь — гарусный платок. Платок, должно быть, и бабушке нравился больше всего. Перетряхнув, переложив остальную одежду, она долго осторожно гладила его на коленях своими закорелыми, костлявыми руками. При этом бабушка наклоняла голову то в одну сторону, то в другую — не могла налюбоваться.