Солдаты все невысоки ростом, зато офицер, вышагивающий перед колонной, что пожарная каланча. Шею вытянул, как гусак, и тонкими ногами в блестящих сапогах перебирает. Точь-в-точь, скакун, какой был до войны в колхозе.
— Дылда! — сказал о нем Санька, и все хлопцы согласились — лучшей клички не придумаешь.
Итальянцы расквартировались по хатам вокруг новой школы. Сама школа уже под жилье не годится: там ни одной двери, ни одного окна, взорван дощатый пол, повыпилены матицы и балки, на которых держался потолок.
На школьном дворе остановилась только полевая кухня. Повар налил в котлы воды, насыпал макарон, ловко большим ножом вскрыл консервные банки. По деревне пошел мясной дух. Выдумал, наверно, Скок насчет лягушек.
Дылда остановился у моего деда Николая. Ему понравилось, что дедова хата недалеко от шоссе и не нужно лезть в грязь — пачкать блестящие сапоги.
Денщик, верткий, коренастый солдат, без устали таскает с повозки в хату чемоданы, свертки, ящики. Мы с Санькой околачиваемся в сенях, рассчитывая увидеть что-нибудь интересное.
Наконец повозка разгружена, на диване устроена постель. Дылда развесил по стенам свои монатки: бинокль, скрипучий ремень с пистолетом. Солдат стал собирать обед.
К Дылде пришли в гости два офицера, но уже не такие длинные: один с черной бородой-веником, а второй совсем еще молодой. Они сидят за столом, пьют какую-то темного цвета водку. Дед говорит — коньяк.
— Наверно, конская, — сообразил Санька. — Есть же конский щавель.
Итальянцы размахивают руками, что-то бубнят, а что — не разберешь. Всего два слова мы с Санькой понимаем: сеньор и дуче. Сеньор — это по-ихнему пан, а дуче — их Гитлер.
В сенях на столе солдат открывал консервы и откупоривал все новые бутылки. Вот он достал какой-то небольшой бочонок, колупнул в нем ножом — масло. Лизнул итальянец нож языком — сморщился. Деда пальцем манит: иди попробуй.
— Может, отравленное? — не сразу решился дед, но подкрутил свои усы и тоже лизнул. Потом сморщился еще хуже итальянца, даже плюнул и рот ладонью обтер.
— Никс гут! — сказал он почему-то по-немецки, а потом уже по-нашему добавил: — Дрянь, одним словом, шкура с языка слазит.
Тогда солдат колупнул из другого бочонка. Дед снова лизнул, долго глядел в потолок и наконец сказал:
— Можно есть.
Итальянец радостно закивал головой, отдал деду прогорклое масло и стал что-то говорить, оживленно жестикулируя.
— Да, закопаю, закопаю, не бойся, — понял дед, что от него хотят, и, проходя мимо нас во двор, проворчал: — Сами боятся отравы, а нам с вами можно. Мы — не люди…
Дылдины гости выдули свою конскую водку и ушли. Дылде стало скучно. Заметив в сенях нас с Санькой, он махнул рукой: подойдите.
— Сеньор Антонио, — показал Дылда себе на грудь.
Мы кивнули: понятно — Антон. И тут Дылда ткнул пальцем Саньке в нос.
— Санька, — процедил мой приятель.
— Сеньор Санька, — поправил его Дылда и захохотал.
Когда Дылдин палец нацелился на меня, я сам бойко отрапортовал:
— Сеньор Иван!
Дылде это так понравилось, что он прямо посинел от смеха. Мне казалось, что итальянец вот-вот задохнется. Как глянет на Санькины босые, потресканные ноги, так чуть со скамьи не валится.
— Сеньор Санька!
А потом покажет на мои рыжие, из немецкого мешка штаны и за живот берется:
— Сеньор Иван!
И тут нас зло взяло: издевается, гад. Видно, со зла мой приятель набрался храбрости и выпалил:
— Сеньор Дылда.
Теперь уже мы давимся смехом. Правда, не так заливаемся, а фыркаем и брызжем слюной.
— Но-о, — не согласился офицер, — сеньор Антонио.
Еще нос дерет. Сказал бы просто Антон, а то — Антонио. Меня еще больше смех разобрал, потому что вспомнился придурковатый Антон Глиноед, за которым часто бегают ребятишки и дразнятся:
Обычно тогда Антон останавливается, приставляет ко лбу пальцы, будто рога, и мычит, как бык, — пугает.
Словом, беседа получилась веселая, но все испортил Дылда. Он хотел, видно, нас задобрить: взял вилку и подцепил на нее кусок какого-то жаркого, оставшегося от гостей.
Санька лбом отворил дверь, за ним, как пробка, выскочил я. Спасибо за угощение! Если б мы еще видели, что они там напихивали в свои банки, а то, может, наловили где-нибудь в Италии жаб на болоте. Вслед нам катится звонкий хохот.
В сенях мы оглянулись — погони нет. Во двор вышли спокойно. На завалинке солдат чистит офицерские сапоги. Он делает это быстро и ловко, словно циркач. Щетка время от времени вырывается у него из руки, несколько раз переворачивается в воздухе и сама возвращается в руку. Мы с Санькой аж рты разинули.