Так не произошло. Я мог представить, как тела лежат во мраке - мужские и женские, нагие, в смерти нет стыда - и как они ждут воскрешения, которое никогда не наступит. Сверху, из раструба колокола струится холодок, он овевает руки и ноги, спины и головы. В волосах собирается иней, лед сковывает то, что когда-то носило в себе тепло. Время останавливается, оно словно бы готово ждать вечно, но это иллюзия, то неумолимое, что запустила в телах смерть, можно замедлить, но не отменить. Пока первый Сын превращается в две тысячи триста шестнадцатого, плоть сходит с костей распорядителей и через сливное отверстие утекает в недра комплекса. Ее больше не вернуть, а новые тела не создашь из воздуха.
В Хранилище нет доступа.
Я ничего не мог сделать - не потому, что был глуп или неосторожен. Все было безнадежно уже с самого начала - не только у меня, но и у двухсот последних Сыновей.
Мне оставались лишь правда и никому не нужные кости.
И я потянулся к правде, хотя она страшила меня. Я помнил, что случилось с Мальбраном, рука оставалась сосудом этого случая. Даже издалека я чувствовал, что никакого пробуждения она не даст, что РЕМ-процесс теряет в ней всякую силу. Рука была напоминанием, но не о том, чего я желал. Рука была посланием, но содержало оно не то, что я хотел бы услышать.
Я знал Цимбала, знал Гадайе и Кремну, имел какое-то представление о Минице, хотя и не заглядывал в него глубоко. Вместе с тем Мальбран значил для меня немало - ровно столько, сколько значит образец для копии. Когда я проверял свое тело, я сверялся с ним. Когда я страдал по утраченной коже, могучим мышцам - я страдал, отлученный от него. Все это время он нависал надо мной, как недоступное совершенство, и хотя в нетленной руке его зияла пропасть неведомого, я все же надеялся, что крохотный кусочек Мальбрана уцелел. Познать его - значило унаследовать его решимость и волю, значило продолжить его путь, искать выход на поверхность.
Преодолевая страх, я дотронулся до руки. Кожа была холодная и гладкая, словно у манекена. От прикосновения на ней остался влажный след. Следом я ощутил толчок, и присутствие, заключенное в руке, присутствие, вступившее в Мальбрана после контакта с черной стеной, вошло и в меня.
Я так и не познал Мальбрана. Он ускользнул, его убрали за ненадобностью.
Зато я понял другое.
Мальбран пытался найти выход из комплекса, но выхода не было. Труднее всего мне оказалось представить, что и поверхности, куда должен вести этот выход - тоже нет. Ее не испортили, не загрязнили, не сделали каким-либо образом недоступной.
Ее просто никогда не существовало.
Не было города, в котором жила Кремна, пивной, где после работы сидел Цимбал, цеха, где изготовили протезы Гадайе. Не было лесов, гор, полей и рек. Не было морей и океанов. Не было неба, чистого или укрытого тучами. Не было дождя и снега, грозы и тумана, бурь и ясных солнечных дней. Не было приливов и отливов, не сменяли друг друга день и ночь.
Никогда не было такой планеты, как Земля. Не было Солнца и луны, не было звезд и астероидов, туманностей и черных дыр. Несуществующая гравитация не удерживала разбегающуюся Вселенную, тоже несуществующую. Весь мир, живущий в памяти распорядителей, весь мир, физические законы которого хранило в себе ядро - весь этот мир, манивший меня свободой, разнообразием, величием и красотой, никогда не существовал.
Был только комплекс, реальность ограничивалась его стенами. За ними не было даже пустоты, ибо пустота - это отсутствие чего-то, а отсутствие - это свойство, а все свойства комплекс сочетал в себе. Это трудно было представить, но все обстояло именно так.
И, разумеется, никогда и нигде не существовало такой вещи, как человечество. И не существовало истории этого человечества, его пятидесяти веков цивилизации, войн, смертей, открытий, подвигов и преступлений. Мужчины и женщины, старики и дети - никто из них не дышал, не ходил по земле, не любил, не страдал, не смеялся, не плакал. Ничего не случалось и ничего не происходило.
Всегда и всюду существовал один лишь комплекс.
И однажды он создал в себе пятерых существ. Я не мог сказать, зачем он это сделал - возможно, он хотел узнать нечто, чего в нем не было, такое, что могли сообщить ему только другие.
Эти существа были единственными, кто когда-либо появлялся на этом свете. И он дал этим пятерым существам имена и наделил их свободной волей, дабы они поступали так, как угодно им, а не ему.
Но он не мог оставить их, как есть, один на один с правдой о своем существовании. Если бы Кремна, Миниц, Гадайе, Цимбал и Мальбран узнали, что они - узники, что несвобода их абсолютна, и комплекс нельзя покинуть так же, как нельзя оставить собственное тело - они возненавидели бы и его, и себя. Поэтому он дал им память и место сообразно этой памяти. Умы распорядителей не нуждались в общей картине: хотя цельной истории человечества не было и быть не могло, для комфортного существования им хватало и личного крохотного фрагмента, который они, за блеклостью его и расплывчатостью, обречены были невольно додумывать, совершенствовать, усложнять. На примере Кремны я мог представить эту ложную память разрастающимся клубнем: из обрывков полузабытых разговоров, смоделированных от первого до последнего слова, из запомнившихся никогда не написанных книг, из намеков и образов, заложенных в определенном порядке, в голове ее вырастал целый мир, в реальности коего она была уверена.
Дав пятерым своим созданиям память, комплекс дал им и процесс. Сам по себе процесс не имел никакой цели, единственной задачей его было занимать время, отвлекать от раздумий, способствовать сохранению статуса кво. За абсурдной структурой комплекса, за всеми его нестыковками не стоял никакой злой умысел. Бессмыслица была признаком тварности - и только; нерукотворный, всесильный, существующий вечно, комплекс не заботился о том, насколько процесс понятен и доступен для логики. Ему ни к чему было множить сущности там, куда не ступала нога распорядителей - и потому механизмы и прочие Блоки действительно ничему не служили, существуя только, как символы величины комплекса и его величия. Если сравнивать с несуществующим, они, эти гиганты, работающие во тьме, были не большим обманом, чем горы и обвалы в горах. Настоящее творение всегда избыточно: помимо того, что требовалось пятерым существам, комплекс не мог не сотворить много такого, что не было нужно никому и ни для чего.
Кое-чего это, однако, не касалось. Инспектора с поверхности и К-ВОТТО - все это было создано, как поправки к замыслу, вдохновленные уже самими распорядителями. Инспектора существовали лишь временно, появляясь и исчезая, едва в них отпадала нужда. К-ВОТТО же, его облик и функции, был постоянен, его породили сложившийся порядок вещей, совокупность памяти о поверхности, ее науке, прогрессе, дизайне и эстетике. Бедный, бедный К-ВОТТО: в отличие от меня он так и не стал полноценным существом, так и застыл на пол-пути от орудия комплекса к полноправному члену его команды! Не обладая подлинной свободой воли, робот был только зеркалом распорядителей. Он не мог ничему научить комплекс, и когда пятеро ушли, остался один, во тьме, со всем, что они успели заложить в него.
Когда пятеро ушли... В какой-то момент комплекс понял, что узнал все необходимое, и распорядители больше ему не нужны. Он мог забрать их в один миг, однако чудо это разрушило бы мир, в котором они существовали. Это было бы слишком жестоко, и он придумал решение в рамках процесса. Приказ с поверхности не пугал, не нарушал действительности. Он был логичен, закономерен, его можно было понять, и с ним можно было смириться.