- Нет. У меня завтра смена, - отпила я свой кофе и снова затаилась, ожидая, когда Юля еще о чем-то заговорит. Порой казалось, что молчание в чьей-либо компании для нее – худшее из возможных наказаний.
И все же, какие странные бывают люди: молчание для них – куда более неудобное положение, нежели нести ничего на значащую чушь.
- А вечером вернешься в общагу? – вилка в ее руке несколько нервно гоняла кусок омлета по тарелке.
Она знала, что я на нее смотрю и от этого испытывала, наверное, еще большую неловкость, нежели ту, в которой ей приходилось быть инициатором разговора, что буквально за волосы вырывало ее из зоны комфорта.
А я и хотела, чтобы она всегда заговаривала первой хотя бы со мной. Хотим мы того или нет, но мы живем в социуме, в котором нужно иметь хоть какие-то коммуникативные способности, если хочешь оставаться на плаву и не за бортом.
- Еще пока не знаю, - ответила я на вопрос соседки. – Возможно, поздно.
- И ты совсем не боишься гулять одна поздно вечером?
- Я не одна. Иногда со мной бывают люди, но чаще всего – мысли. Да, и если я не в комнате в общаге, то это совершенно не значит, что я нахожусь на улице в темном переулке под блестящим ножом или жезлом любви какого-нибудь маньяка. Не переживай. Я всегда в безопасности.
- Если, конечно, ночь может нести в себе хоть какую-то безопасность.
- Ночь – то же самое, что и день. Только на небе нет этой яркой штуки… Как ее там называют?
- Солнце, - короткий смешок покинул грудную клетку соседки и, кажется, она, наконец, смогла расслабиться в моем обществе.
- Точно. Солнце, - кивнула я и, выйдя из-за стола, прихватила наши тарелки, чтобы помыть их.
- Я сама, Тася, - спохватилась Юля, едва не вырвав тарелки из моих рук.
- Ты готовила, я мою, - настояла я на своем и отвела посуду в сторону. – Топи за справедливость в отношение себя. Мы же это уже обсуждали. Иначе я просто сяду тебе на шею и превращу тебя в свою персональную Золушку.
- Но мне несложно.
- Но ты и не обязана делать работу за других, даже если тебе несложно. Ты думаешь, что для кого-то ты будешь умницей, но в итоге ты получишь лишь неуважение к собственному труду.
- Но мне правда несложно.
- Тогда и трусы мои заодно постирай, - вспылила я и, наконец, получила то, чего давно хотела: Юля посмотрела мне в глаза. – А что? Ты будешь мыть посуду. Водой. Заодно и трусы мои можешь постирать. Тебе же несложно и далеко ходить не надо.
- Ладно. Иди мой тарелки, - вздохнула Юля сокрушенно.
- И сковородку.
- И сковородку, - повторила она за мной.
Помыв посуду, решила привести себя в порядок. Вернувшись в комнату, оставила в ней чистые тарелки и спустилась в душ, где наскоро помылась. В комнате оделась в привычные джинсы и толстовку, поверх которой было отлично надеть косуху, из кармана которой вынула кошелек того мужчины с остановки и переложила его в рюкзак, с которым и пошла в универ к своей законной первой паре.
Университет стал для меня неким открытием или даже откровением. Если в школе нас стращали тем, что учителям на нас плевать и ни с кем они сюсюкаться на станут, то универ отлично показал мне как на самом деле выглядит эта угроза в действии. Нет, здесь нет того утрированного наплевательства, которое было в речах школьных учителей, но зато здесь тебе ясно дают понять, что знания даются одни на всех, лекция читается один раз и, если ты не успел, то это целиком и полностью твои проблему – преподам нужен результат. Выкручивайся, приспосабливайся, будь сам себе кризис-менеджером, одним словом.
В целом, слушать преподавателей было интересно. Особенно тех, кто отлично знал материал и выдавал его так, что понятно, что и ему самому это интересно настолько, что он не плавает в вопросах, которые ему вполне внезапно могут подсыпать любопытные студенты, одной из которых частенько являлась и я. Мне можно – я первокурсница.
Во время большого перерыва между парами вышла на перекур с одной из своих одногруппниц. Курить во внутреннем дворе запрещалось, поэтому приходилось выходить к главному крыльцу и смолить там на глазах у прохожих.