В один из теплых и сырых апрельских вечеров неожиданно приехала Анна. Софья была дома, готовилась к вечернему спектаклю, и ее внимание привлекли радостные вопли Марфы, доносящиеся с улицы. Удивленно выглянув в окно, она увидела Марфу, самозабвенно обнимающуюся с какой-то высокой, одетой в черное дамой, пожала плечами, присмотрелась сквозь сиреневый вечерний полумрак… а через минуту уже сама летела сломя голову, босиком, через комнату, через сени, через покрытый проталинами двор — за калитку.
— Аня! Милая! Анечка!!!
— Соня! Слава богу, девочка моя…
Они обнялись прямо под калиткой и дружно заревели. Марфа начала еще раньше, прислонившись для устойчивости спиной к забору и оглушительно сморкаясь в полотенце, и ее басистые причитания заставили Софью вздрогнуть, оглядеться по сторонам и поспешно позвать сестру в дом.
Времени до спектакля оставалось в обрез, и, не успев ни поговорить, ни толком нацеловаться, сестры помчались в театр. Анна по контрамарке прошла в бельэтаж, Софья кинулась в уборную и едва успела закончить с гримом: ее вызвали на сцену. И только поздним вечером, оставшись одни в освещенной двумя свечами комнате, они снова смогли вернуться к слезам, вопросам, ответам и объятиям. Первым делом Софья спросила о Катерине, но Анна сказала только, что сестра уехала из Москвы, о чем сообщила в короткой записке, и больше от нее не было ни письма, ни какого-либо другого известия. Неизвестно было даже, жива ли она.
— Но хотя бы у тебя все наладилось, — невесело улыбнулась Анна, когда Софья перестала вздыхать и прикидывать, куда и с какой стати могла исчезнуть их младшая неуемная сестричка. — Я весь спектакль на тебя любовалась. Право, вот уж не ожидала! На самом деле — талант! И как только я не замечала никогда…
— Да как же не замечала? — так же грустно усмехнулась Софья. — Всегда говорила, что мне петь учиться надо, да денег нет. А кто лешего в болоте так изображал, что деревенские корзины со страху бросали? Ни у Марфы, ни у Катерины не получалось…
— Ты все шутишь, а я серьезно говорю, — обиделась Анна. — Вот сейчас деньги, слава богу, есть, ну так и перебирайся в Москву, поступай на курсы вокала, учись, становись настоящей актрисой! Вижу, что у тебя имеются способности, их нужно развить… Я под боком буду, помогу, если будет надобность. Что же ты молчишь? Соня?
— Аня, скажи, пожалуйста… — осторожно начала Софья. — К тебе примерно полтора месяца назад должен был заходить некий… Владимир Черменский. Это, видишь ли, мой старый…
— Так он еще не здесь?! — не дослушав, поразилась Анна. — Соня, он разве не приехал?! Да, да, конечно, он был у меня, все рассказал, мы долго говорили, и я сама дала ему твой адрес! Он мне показался достойным молодым человеком… И семья такая известная… Что же это, он обманул тебя?! Да ведь он при мне писал тебе это письмо, я… я же видела его лицо, его глаза! Господи, неужели я до сих пор ничего не понимаю в людях?..
— Письмо пришло более месяца назад, — тихо сказала Софья. — А его… нет.
— Странно… — задумалась Анна. — Что могло произойти? — и сама же себе ответила: — Да бог мой, все, что угодно! Он мог попросту захворать! Или какие-нибудь дела в имении, или… да мало ли! Мне кажется, ты зря впала в такую ипохондрию. Просто нужно еще немного подождать. Тем более что у тебя здесь так удачно все складывается. Расскажи-ка мне еще, что у тебя написано в контракте. Еще возьмут в кабалу пожизненную, знаю я этих театральных аферистов…
В эту ночь сестры так и не легли ни на минуту, разговаривая обо всем на свете, — о ролях Софьи в театре, о том, что ей в самом деле нужно всерьез учиться вокалу или, по крайней мере, купить рояль, о Марфиных заработках в мастерской, о недавно появившемся у нее ухажере — мастеровом из красильного заведения, о потерянной навсегда Грешневке, о Катерине и том, как и где ее искать… Опомнились обе уже тогда, когда за окном начало светать и с улицы мужской хриплый голос зычно возгласил: