Альберт стащил с него одежду и положил сушиться на переднюю банку.
— Давай, — сказал он, — еще прокатимся. Согреешься.
— Так не может продолжаться, — говорили мы о войне. — Скоро это закончится.
Но мы ничегошеньки не знали и не разбирались в политике.
— Этим славным временам скоро придет конец, — говорили старые шкиперы, греясь на солнышке на лавочках в гавани.
Их морщинистые лица, покрытые дубленой толстой шкурой, не выдавали никаких чувств. Шкиперы прятали взгляды под блестящими козырьками фуражек. И неясно было, то ли это всерьез, то ли юмор такой черный.
Альберт и сам чувствовал, что война скоро закончится. Правая колонка почти сравнялась с левой. Наступил сентябрь. Мальчик пошел в школу, но после обеда они встречались как обычно. Семь кораблей отправились ко дну. Последним был пароход «Воспоминание». И все закончилось. Альберт нанес последние печальные визиты. Война продолжалась еще месяца два, но для Марсталя она осталась позади.
Как-то Альберт подсел к шкиперам в гавани, перед наступлением зимы гревшим старые косточки в прощальных лучах сентябрьского солнца. Старики нервно заерзали. Не привыкли к его обществу.
— Да, славным временам пришел конец, — сказал Альберт, не скрывая сарказма.
Они снова заерзали.
— Погибло четыреста сорок семь датских моряков, — продолжил Альберт. В подсчетах у него был полный порядок. — Среди них — пятьдесят три из Марсталя. Каждый девятый, и даже больше, из нашего города.
Он сделал паузу, давая им возможность осмыслить эти факты. Затем продолжил арифметические вычисления.
— Хотя население Марсталя составляет всего одну тысячную от населения страны. И что же мы имеем в остатке? «Славные времена»?
Он встал с лавочки и в прощальном жесте приложил палец к шляпе.
Они смотрели, как он, помахивая тростью, поднимается к Хаунегаде. О, он прекрасно считал, этот Альберт.
«Пятьдесят три погибших, — думал он, идя по Хаунегаде. — Может, я несправедлив. Город быстро забывает. Мать, брат, жена, дочь — нет. А город забывает. Город смотрит вперед, в будущее».
Инженер Хенкель по-прежнему бывал в Марстале. Высокий, широкоплечий, в пальто с развевающимися полами, он шагал по Киркестраде к гостинице «Эрё», где для него постоянно держали наготове номер. Его приезд отмечался грандиозными вечеринками с шампанским для инвесторов и прочих интересующихся, а их всегда набиралось достаточно. Херман продал не только «Две сестры», но и дом на Шкипергаде. Оставшись без крыши над головой, он поселился в отеле «Эрё», где у него вскоре образовался изрядный долг, который он не мог заплатить, поскольку все его состояние было вложено в проекты инженера Хенкеля. Но это не важно, говорил Орла Эйескоу, владелец гостиницы, охотно предоставлявший кредит Херману и инженеру. Эйескоу сам был инвестором и знал, что все окупится сторицей. Каждая бутылка шампанского была векселем, выданным в счет будущих прибылей, а Херман пил только шампанское.
Хенкель выстроил жилье для рабочих верфи за Канатным двором, где когда-то стоял сарайчик идиота Андерса Нёрре: внушительный дом с двумя лестницами, восьмью квартирами и мансардой. Ничто в нем не напоминало о миниатюрности марстальских строений, ищущих укрытия от ветра в узких проулках. Дом стоял в чистом поле, вокруг — ничего, только вид на Балтийское море, инженер словно пожелал бросить вызов и ветру и морю. После школы на Вестергаде и одевшегося в гранит величественного здания почты на Хаунегаде, под каждым окном которого красовался лепной орнамент в виде гирлянды, дом для рабочих Хенкеля был самым большим зданием, когда-либо возведенным в Марстале. Здесь обычные люди должны были жить друг над другом, без садика, без собственного отдельного выхода на улицу.
— Они — дети семьи трудовой, — заявлял пламенеющий душою Хенкель. — Это лишь начало. Придет день, когда мы снесем все это старое барахло и используем землю с толком.
Помимо верфей в Марстале, Корсёре и Калуннборге, он владел кирпичным заводиком.
— Если будет нужно, у меня хватит кирпича на перестройку всего Марсталя. Вы только скажите.
И, сидя в баре гостиницы «Эрё» с красными глазами и большими пятнами пота на рубашке, он снова угощал всех выпивкой, и мы пили за новое время — время прорыва. Мы привыкли к шампанскому. Пузырьки поднимались на поверхность и лопались с легкими щелчками, щекоча губы. Пузырькам не было конца-краю, как не было конца-краю задумкам инженера.
Херман тоже пил. Он больше не закатывал рукава, а носил запонки. Мы же все слышали про две орфографические ошибки в его татуировке.