Алиса не перебивала, пока он говорил, потом немного помолчала и сказала:
— Йонатан, я с тобой, — и сложила вместе ладони в подобии учтивого японского поклона. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не прикоснуться к нему. Он намеренно искал в ее голосе изъян, подвох, но, вероятно, его погруженность в судьбу Мики покорила ее сердце, и даже его растерянность была ей мила, и оба уже знали, что они будут вместе. Бывает такое мгновение между людьми, решившими принадлежать друг другу, несмотря на сомнения и желание отдалиться, убежать, вернуться к одиночеству. Потом, так почти всегда случается, это мгновение исчезает неизвестно куда, и каждый ищет его — этот поиск причиняет боль, и в нем вся суть одиночества.
Бросив взгляд на часы, Йонатан спохватился:
— Ой, уже полдвенадцатого, давай-ка двинемся в сторону Иерусалима, а то скоро кончатся автобусы, и мы тут промерзнем всю ночь.
На затекших ногах они вышли из своего временного пристанища, которое объединило их, стало приютом для зарождающихся нежности и доверия, связало невидимыми, но прочными нитями.
— Мы провели тут четыре часа, — с гордостью сообщил он ей, они пустились бежать по тротуару и поймали такси до автовокзала. У входа в автовокзал несколько шумных рабочих — иммигрантов из Эритреи — столпились вокруг хрупкой, как стебелек, женщины, по виду непалки. Та, указывая пальцем на одного из рабочих, с сильным английским акцентом орала: «Это он! Это он! Я уверена!» Пожилой полицейский пытался вмешаться, на ломаном английском что-то говорил женщине, которая не прекращала яростно жестикулировать.
Мимо проехало желтое маршрутное такси, Йонатан догнал его и постучал в дверь. Водитель открыл окно, Йонатан торопливо спросил:
— Сколько до Иерусалима?
Водитель раздраженно ответил:
— Тридцать.
— А за пару? — не успокаивался Йонатан, и водитель рявкнул:
— Да залезайте уже, нашел время доставать, сколько за пару, дай уехать поскорей из этого ада, не видишь, что ли, что тут все превратилось в Гарлем?
Впервые Йонатан ощутил, что он и она заключены в одном, коротком и немного смешном, слове — пара.
На следующий вечер Йонатан явился в ее комнату в общежитии и оставил дверь приоткрытой, чтобы не оказаться с ней наедине — царь Соломон, разбиравшийся в любви, постановил запрет на уединение. Алиса была взволнована его приходом и приготовила особое угощение — лосось, картофель со сливками и мелко-мелко, как она одна умеет, нарезанный овощной салат.
— Я чувствую, что со вчерашнего дня мы уже пара, — радостно заявила она ему посреди ужина, и крупные серьги в ее ушах раскачивались, словно вторя ее словам.
Потом они перешли на придвинутый к стене зеленый диван, и Алиса сказала:
— Какая удача, что моя соседка Рони уехала домой, и мы можем спокойно быть вдвоем.
Они стали весело болтать, искать общих знакомых, и Йонатан ожидал, что весь вечер пройдет в приподнятом настроении. Но как только он об этом подумал, ее лицо внезапно посерьезнело, и она спросила:
— Знаешь ли ты, забавный человек, что я заметила, как ты ушел вчера от ответа на мой вопрос, как ты живешь с безумием Мики?
— Как? — ответил он задумчиво: ее возвращение к вопросу, которого он ждал всю жизнь, застало его врасплох. — Как? Держусь изо всех сил, руки дрожат, а когда его накрывает, то и меня вместе с ним. Пойми, его безумие физически очень отражается на мне.
Йонатан взглянул на Алису, немного сожалея, что принялся отвечать, но зная, что пути назад нет.
— Я чувствую, что каждый минувший день — чудо, жду, чтобы все прошло. Чтобы руки снова стали руками. Чтобы тело снова стало только телом. И лишь после того, когда приступ откатывает, я спрашиваю, что случилось, пытаюсь восстановить весь его ход, пишу себе поэтапный отчет, как по окончании сложных занятий по армейской подготовке. Даже записываю по пунктам выводы на следующий раз. А потом сваливаюсь. Часами лежу в постели, знаю, что безумие сейчас переходит от него ко мне. Даю ему беситься внутри, не мешаю пожирать, раздавливать, жду, когда оно продолжит путь. Как гадкий зимний вирус. А после этого остается только скрытая неприязнь к Мике, неприязнь, которой я стыжусь и не могу ни с кем о ней говорить, уж точно не с ним, но, черт возьми, почему Мика не может это остановить, почему дает сумасшествию растерзать свою и мою жизнь, делает часть моего существования невыносимой?