Вот уж вторая безмужняя осень наступает Тане на пятки. Шелестить пожовкле листя, гаснуть очи, заснули думи, сердце спить. Тут ВАК (переводится как высшая аттестационная комиссия) снес яичко в Женин почтовый ящик – пришло извещенье об утверждении. В СЭИ пили, всяк согласно своему обыкновенью. То есть в основном допьяна, виновник же торжества весьма умеренно. И опять он, триклятый, ни ккк кому не присватался. Сразу за этим праздником приспел другой: на деньги из директорского фонда сыграли пышную футбольную свадьбу. Будто сорок отцов в полном согласии отдавали дочь. От общего вздоха облегченья повалился забор на спортплощадке, уж давно расшатанный высокой энергетикой игроков. В порядке величайшего исключенья молодым поднесли на блюдечке с голубой каемочкой ключи от двухкомнатной квартиры. Жаловать так жаловать. Да и было что дарить! Таня Сарматова уезжала насовсем, нянчить раннего внука. С нами крестная сила! Каково-то ей будет, без метлы полетавши, люльку качать! Ой горько будет, ой горько! Нет, это гости за столом кричат. А сами думают хором: получила эта девочка свою норму бед или жизнь догонит и еще добавит?
Хорошо ли, плохо ли, все фигуры разведены. Опять ложится черно-белая зима в лиственничные распадки. Встает поздняя заря, и четкой тушью проступают хрупкие ветви с шишечками, завязанными, как узелки – на память о событиях минувшего года.
ПОД ДЕРЕВОМ ЗЕЛЕНЫМ
Старую яблоню-антоновку видно от леса. Она накрывает ржавую крошащуюся крышу худшего по всей улице дома. Вот хозяин, зовут Петром. Враль, гордец, выдумщик. По призванью изобретатель, по профессии алкоголик. Лицо широкое, как лопата. Стоит, крутит крестообразный штурвал, нарезает трубы. Латает соседям разорванный в ложбинках летний водопровод. Второе мая, через забор канючит еще один дачник-неудачник: «Петь, а Петь…» Так и будут петь все праздники… пьешь урывками… Цыгановатая, нагловатая Петрова жена Зина, повариха из детсада, смотрит темным глазом – ходячим сглазом. Любовное согласие между несхожими супругами изначально обещало быть недолгим. Природа на всякий случай распорядилась сразу воспроизвести оба образца в близнецах Наде и Насте. Надя черноглаза, смазлива и увертлива. Настя дурнушка со смышленым взглядом и улыбкой клоунессы. Обе тут, темная головка и светлая. В первых строках нашего рассказа им лет по восьми. А вот и собака с наследственным именем Пальма. Стоит на крыше своей будки величиной с маленький сарай. Хотя, вообще говоря, красоваться нечем. Потомственная дворняга, букет кровей.
Петрова мать была малярка и рано померла от вредности красок. Петр в нее неприхотлив и ухватлив. Отца не было. То есть он, конечно, был, и, должно быть, очень и очень непростой. На два поколенья уж хватило этой загадки. Настасья Петровна намного интересней Надежды Зиновьевны. Стоят, шмыгают носами. Отец проверил пальцем резьбу, достал левой рукой из кармана початую бутылку. Открыл зубами, хлебнул. На закуску набрал в рот гвоздей. Не выпуская бутылки, пошел с молотком в правой руке. Набивает гвозди поверх заборов ближайших соседей. Их участки, нарезанные тонкими ломтями в результате нескончаемых разделов, переделов, продаж и перепродаж, являются сообщающимися сосудами. Петр утверждает, что к нему в сарай повадился ночевать черт. Эти гвозди – противобесовская оборона. На крыше сарая сохнет трава, накошенная для непасомой козы. Там же стоит чужая детская коляска, используемая для транспортировки травы из лесу. Если бы аист летел над поселком, он мог бы легко положить дитя прямо в коляску. Но Петр всегда идет домой с трудной алкогольной службы слишком поздно. Жена заперла дверь, и Петру остается провести ночь на сене в обществе неприветливого чёрта.
Сейчас еще не вечер, магазин открыт. Петр идет на площадь. У прилавка задумчиво говорит продавщице: « Ты-ко попей с мое…» Получает ответ: «Кто те неволит…» На стенке магазина написано по трафарету: «Бросиш! Отташиш домой!» Автор надписи, пожилой грузчик-татарин, сидит на ящике. Друг Кастрюлин где-то пiдхопив бочку и перегоняет ее домой котма, пиная нетвердой ногой. Петр провожает его до калитки. Втаскивают бочку вдвоем и садятся обмыть.
Отслужив Бахусу и дружбе, Петр впотьмах крадется домой. Береза стоит не за забором, как ей положено – в палисаднике стоит. Стало быть, ходит в гости к яблоне. К Петру же один черт. Вчера при полной луне сидел верхом на заборе – тьфу! И еще раз тьфу – калитка заперта. Это что-то новое. Петр орет басом на всех соседей: «Ат-ва-ри патихо-оньку калитку!» Потом сам лезет не хуже чёрта через забор с гвоздями, раздирая порты. Пробирается под окошко к дочерям – не откроют ли. Но там уж сидит кот Баюн, светя лютыми глазами, и Петр дает задний ход. До утра в сарае черт его давит, да коляска на крыше скрипит, катается взад-вперед, разбрасывая недосохшую траву. А огнеглазый Баюн перед рассветом оборачивается безымянным старым котом, давно отложившимся от каких-то скупых хозяев. Он бросает дерзкий взгляд на угомонившуюся коляску, задирает драный хвост. Уходит по ведомой кошачьему племени тропе в тот единственный сарай, где еще остались мыши, поскольку некогда стоял мешок с семечками.
Середина лета, девчонкам уже лет по двенадцати. Вяжут на поляне березовые веники для козы, которая смотрит нехорошими глазами и тянется тут же, не отходя от кассы, всё объесть. Отец пошел вроде бы по грибы, но свалился в дальнем конце поляны. Дочерям ни к чему. Они ушли, две скромные пастушки. Ночь легла, земля остыла. Петр на ножки поднялся и довольно точно вышел на свою улицу. В конце ее кирпичный дом цыган, обгоревший изнутри. Сейчас костер полыхает прямо на улице. Цыгане разъедают кремовый торт и безо всякой разумной последовательности собираются потом варить кулеш, не то здесь, не то в доме. При беспокойном свете огня ощипывают Петрову рябую курицу, которой Зина не досчиталась в обед. Петру бы надо курицу изъять – она чернилами помечена – и принести в семейный котел. Но рядом сидит черт. До поры до времени занят карточной игрой с цыганом, а дальше можно ожидать чего угодно. На всякий случай Петр спешит опасное место миновать. В своем палисаднике видит, как метла стучится к Зине в стекло, и давай Бог ноги в сарай. А там уже залег черт, тот или другой, поди знай. Петр залазит на сушильную крышу. Растягивается на пышных березовых вениках – в запахе жасмина и фантастических снах.
Осень, девчонки уже где-то классе в восьмом. Приходят, долговязые, с учебником геометрии. Я взываю к здравому смыслу: «Настя, если рама не косая, смерим веревочкой крест накрест с угла на угол, что будет?» – «Одинаково», - отзывается Настя. «А если углы не прямые, тогда как?» – « Тогда разное намерим». Яблоня, покровительница Петрова дома, низко опустила обремененные ветви. Антоновка поспела до прозрачности, что бывает не часто. Видно семечки насквозь. Так сошлись погоды. Ежик не может сдвинуть с места эти разросшиеся до неправдоподобных размеров восковые плоды. С шумом падает очередное яблоко, расталкивая уже лежащие на земле. Они, как бильярдные шары, катятся к дыре в заборе. Иные сразу, без дураков, падают на улицу, и никто их не подбирает. В каждом саду горой лежит падалица. Вот разве забеглый Петров товарищ, кабацкая голь пригородного поселка, обтерев какое яблоко о штанину, охотно им закусит. Березовые рощи стоят ярче яркого. Только сердце сжимается и твердит – недолго уж… недолго…
Петр говорит: в сентябре все дела отложи и только езди. Как он держится на велосипеде при такой его жизни – загадка. Возит и возит с полей – на всю семью, на всю зиму. Бодрый ветер дует в просторное Петрово лицо. Издали видны синие, глубоко посаженные глаза. Месяц непрерывного воровства – самый осмысленный в жизни Петра. Он, кажется, даже просыхает на утренние экспедиционные часы. Всю дислокацию нонешних посевов и посадок знает назубок: возле зверофермы кукуруза, картошка левей. Черт же натягивает поперек светлых просек невидимые канаты, чтоб Петр покрепче навернулся. Путает в лесу тайные тропы, пересеченные узловатыми корнями. Нет нужды! они уж надежно размечены ободранными зелеными капустными листьями.