Сын, Михал Михалыч, улыбался и крутил круглой головой, никак не мог поверить, что это отец так рассуждает.
— Да ты, батя, просто стихийный диалектик.
— А ты не смейся, я это из своей жизни вывел. А вот тебе, сын, советую: не становись ни на ту, ни на другую сторону, а держись так, чтобы в тебе и та сторона была и другая. А для этого, конечно, надо думать. Выбирать каждый раз. Выбрал, где правда, тогда стой насмерть. А увидишь, что не на полной правде остановился, насмерть не стой, ищи полную правду. Такое теперь время пришло.
— Ну спасибо, батя. Ты даже не подозреваешь, сколько наговорил нужного для меня.
И опять покрутил головой, коротко поглядывая на молодого еще старика. Ты ж гляди, и отец как поумнел. Видно, правда, война — большая школа, больше не бывает. Ну ладно, пошли ужинать, мать зовет.
Столик стоял на дворе, рядом с летней кухней. Уже был заставлен столик, накрыт. Куры отварные, ножки торчали из тарелки, лапша разлита по мискам, вареники разогретые шипели под крышкой на сковороде. Сели на скамейки, тут же два котенка юркнули под стол, начали тереться об ноги. На порожек хаты вышел Димка, он тер кулаком глаза и ревел с натугой, не от боли, видно было, а так, привлечь внимание. Подревывал и искоса поглядывал на застолье, видят или не видят его отец и дед с бабкой.
Увидели, услышали, конечно.
— Ты что там, сыночек? — Отец встал, подошел. — Иди позови Володю вечерить.
Подпрыгнул, бросился в хату, и через минуту вышли вдвоем. Михал Михалыч поднял принесенную матерью канистрочку, налил в стаканы себе и отцу, немножко матери, попробовать. Вино красное, рубиновое. Отец поднял стакан, посмотрел на свет.
— Новое вино, такого не знаю. Откуда?
— Соседи угостили. Орловский директор.
— Что за виноград? Не пойму, — попробовал чуть-чуть отец и задумался.
— Не отгадаешь. Это купаж. Виноград черный, прасковейский раньше назывался, или черный кизлярский. Процентов пятнадцать белого добавляют к этому черному — и получается Асыл-Кара. Без добавки, один черный, вяжет чудок. А с добавкой — бесподобный вкус.
— Да, не дураки орловцы, — похвалил отец и с наслаждением выцедил стакан.
Мать попробовала.
— Вот, отец, винцо дак винцо. — Тоже понравилось.
— В секрете держат. Ни у кого такого нет.
Димка потянулся к стакану. Тебе нельзя, рано тебе. Димка опять загундел. Дед разрешил лизнуть. Димка сглотнул и сразу повеселел.
Ребятам бабушка открыла вареники. Под крышкой еще постреливало масло на горячей сковородке. Димка доставал вилкой, макал в сметану и размазывал по щекам, обжигался, дул на вареник, но все же управлялся с ним. Очень он их любил.
— Ну, — сказал Михал Михалыч, — давай, отец, на посошок налью, и поедем. На посошок и за тебя. Я, мама, думал, наш батя стратег, а он еще и философ.
— Поживешь, сынок, с его, и ты станешь философ, — сказала мать. — Ну, за здоровье. — И подняла свой стакан. Чокнулись. Выпили. Михал Михалыч поднялся. Надо ехать. Едва он подошел к машине, Димка начал карабкаться на подножку.