— Уже, да?
— Уже.
Что пацанам шесть утра?! Да ничего! Скок-прыг, прыг-скок, к рукомойнику, ополоснул лицо, двинул туда-сюда руками — вот и зарядка. Выпили водички из бассейна — и готовы. Взрослые дяди вразвалочку, а они бегом к своему комбайну. Опять пацанов этих набрали. А что пацанов? В прошлом году кто первое место взял? Пацаны. И нынче поглядим еще.
Сережа Суровенко, помощник комбайнера, то есть Сережи Харченко, показывал дорогу на их поле. Им еще вчера поле определили, когда старший Сережа был с Зоей. Суровенко и сам мог бы сидеть за штурвалом, но другу хотелось первому сделать заезд, сделать первый гон. Оба они одинаково владеют машиной и будут посменно сидеть за этим штурвалом, но есть все-таки комбайнер и есть его помощник. Так положено. Харченко в десятом классе уже отработал помощником, теперь пускай походит в помощниках Суровенко.
На вид их почти не различишь, оба мальчишки. Харченко поглазастей, копна волос побольше, чем у Суровенко, но Суровенко под стать своей фамилии — паренек с при-хмуром, действительно суровый на вид. Но это только до того, как улыбнется. У Харченко лицо открытое, веселое, кажется, в любую минуту готов залиться смехом. Поэтому он немножко хмурит брови, чтобы выглядеть посерьезней. Словом, ребята как ребята. А махина, этот комбайн, дай бог! И они его хозяева. Тут у всякого голова закружится, но не у них. Дело обычное. Не то что когда-то, в дедовские времена, за «фордзоном» бегали. Бегать за ним — и то диковинно было, а уж сесть, просто посидеть рядом с трактористом, об этом пацаны даже не мечтали. Это если отец у него выучился на тракториста, тому, конечно, можно было и посидеть на крыле.
Идет вдоль дороги, вдоль лесной полосы, чуть покачиваясь, махина, гигантская по сравнению не только с повозкой, но даже по сравнению с грузовиком. А наверху через стекло смотрит мальчишка, а рядом другой. Увидел бы кто из взрослых лет десяток тому назад, ох бы их шуганул. За баловство! Игрушку какую нашли… Теперь совсем другое дело. Взрослые ворчат, ворчат, а знают, что в прошлом году пацан один — теперь в армию ушел — первое место взял в комплексе. Ранние пошли ребята. Но и не так чтобы ранние, если сравнить с прошлыми годами, с гражданской войной или после гражданской. Комбайн для них как раз впору.
Вот и приехали к своему полю. Столбик сам Суровенко ставил. Тут, если еще немножко проехать и выползти на верх угорья, — завиднеется село. Совсем близко. Заехал Сережа, поглядел. А теперь — давай!
Ребята первыми вышли. За ними пристроились следом другие комбайны. Косили на свал. Поэтому скорость самая высокая.
— Когда я работал, мы на свал давали до ста гектаров, — крикнул Сережа-комбайнер Сереже-помощнику.
— Слушай, а зачем на свал? Не лучше на зерно сразу?
— Э-э, тут дело хитрое. Ты приглядись к пшенице, там есть подгон — недоспелые стебли, и зерно у этого подгона еще влажное, оно припоздало немного. Если ждать, можно прождать все главное, перестоит пшеница, а комбайнировать подряд, тогда все зерно из-за подгона окажется некондиционное — влажность большая. Вот и суди, получается, на свал выгодно. За один день, ну за сутки, мы же сутками будем работать, можно положить сто гектаров. В валках недозрелый подгон за трое суток подходит. Тогда уже молотить можно. А на корню он дольше стоит. Во-от. Но, с другой стороны, эти валки надо же подбирать и обмолачивать, это горючее по второму кругу жечь, технику гонять, людей, вот и подсчитать надо, что выгодней. Говорят, на свал выгодней — надо верить, а сам я не подсчитал. На прямом комбайнировании больше двадцати гектаров не сделаешь. Это я знаю. Четырнадцать — двадцать, не больше.
— А давай вместе подсчитаем. Вдруг ошибка у них?
— Пустое. Не один тут считал. Все давно перепроверено. Но подсчитать не мешает. Просто убедиться и то хорошо.
Сережа говорил, а сам ровненько держал прокос, прямую простригал полосу, и валочки ложились ровненько, рядком тянулись вслед за машиной. Сережа-помощник вышел из кабины, поглядел назад, увидел за собой другие комбайны и почувствовал себя взрослым. Тянутся дяди, мы им путь прокладываем.
— Плетутся за нами! — кивнул через плечо.
— Куда же им! — поддержал старший.
Утро разгорелось ослепительное, высокое, золотое и синее. Солнце такое пламенное — уже пот выступает на лбу. Под ними море пшеницы, а они не просто бегают по ней, васильки собирают, а косят ее на свал, хлеб убирают, махину эту сами ведут и прокос как по шнуру тащат, а вся гудящая, рокочущая, подрагивающая махина подчиняется каждому Сережиному движению. Захочет — быстрей, захочет — чуть потише, захочет — прямо идет, а нет, чуть повернет штурвал — налево или направо пойдет. Что-то сильное захватывало всего Сережу Харченко, живое что-то трепетало в его руках.