— Э-э-э… — в тон мотору, монотонно стрекочущим ножам, в тон хедеру затянул Сережа неизвестно что.
— Ты чего? — спросил помощник.
— А-а! — и Сережа взмахнул рукой, показал впереди себя на золотой разлив пшеничного моря.
— А почему не всё на свал? — наклонился над ухом старшего Сережа-помощник. — Почему оставили на прямое комбайнирование?
— Всё нельзя! — ответил Харченко. — А ну-ка дождь пойдет. Тогда что? Тогда будем стоять. В валках хлеб долго сохнет, а на корню в один миг. Дождь прошел, через полчаса мы вышли и напрямую убираем, вот для этого, для резерва оставили. Вот и секреты.
Вышли на второй гон.
— Сережа, давай я.
— Успеешь.
— Ты же скоро на завтрак пойдешь. Давай при тебе сделаю гон.
— Ну садись.
Суровенко сперва остановил машину, потом сам начал трогаться. До этого Сережа-младший только на холостом пробеге сидел за штурвалом, теперь комбайн работал, сваливал хлеб. Это совсем другое дело. Сережа-младший спокойненько положил руки на штурвал, спокойненько смотрел, чтобы колесо не сходило со своего места, чтобы огрехов не было и при этом чтобы хедер не был пустой, а с полным захватом. Но не старался, а вроде все само по себе получалось. В этом, между прочим, главный секрет любой переимчивости. Надо делать сразу так, будто ты всю жизнь этим занимался, не прилаживаться, не робеть, не осторожничать, хотя так многие начинают. Лучше брать сразу быка за рога. Учишься ли ты ездить на велосипеде, управлять машиной, мотоциклом — все равно надо сразу. Усвоить движения и делать, как профессионал. А потом останется отшлифовать, набить руку, довести все движения до автоматизма. Это уже от практики. Сережа-младший помнил это хорошо. Он и велосипедом так овладел, и мотоциклом, и теперь вот комбайном. Сразу без прицеливания. И пошел, и пошел, как и старший Сережа, только синь неба заливает глаза и золотой хмель кружит голову.
Честолюбие было полностью удовлетворено на третий день, и теперь в глубине отстоялось хорошее настроение, а мысли тихонько, без порывов и горячки, как в первые два дня, стали забегать вперед, за нынешний день и завтрашний, куда-то за горизонты золотого поля. Судьба рисовалась Сереже головокружительной и солнечной, но не отчетливой, а в легком солнечном тумане, появлялись другие земли, а может быть, и города вместо степи, толпы людей, улицы, высокие здания, а то еще морские просторы, океанские волны и сам он за штурвалом корабля. Вспомнил рассказ отца про такого же, как он, молодого комбайнера, мальчишку, земляка Сережиного; правда, он был помощником у своего отца, как у него теперь Сережа-младший, вот так же работал летом, как он сейчас, и вот что из этого вышло. Уму непостижимо!
— Сережа! — поманил он младшего. — Отец рассказывал, земляк наш один тоже вот так вкалывал на комбайне, со своим отцом. Понял? Когда в школе учился. И так они поработали с отцом, что их обоих наградили. Отцу орден Ленина, а сыну… Представляешь? Кончилось лето, ему в десятый идти, и вдруг — указ. Выстроили всю школу на линейку и вручают ему при всех учителях, при всем народе орден Красного Знамени… Интересно, вспоминает он сейчас этот день или нет. Он теперь далеко — в Москве.
— Не верится.
— А я верю. Я вот как вспомнил, так все время и думаю об этом. Как будто с нами было.
— Может, ты тоже собираешься по его стопам? А?
— Глупый ты еще, молодой, и говоришь глупости.
— Ну ты больно старый и умный.
Перед сном он часто видел в первые минуты, как только закрывал глаза, поле, с которого только вернулись, видел покачивающийся корпус комбайна и золотой плес пшеничного раздолья. Он уже хорошо знал, что стоит закрыть глаза, сразу лезет, встает как живое то, чем занимался днем. После рыбалки все поплавок на воде торчал при закрытых глазах, это он уже хорошо запомнил, после лесного похода грибы мельтешили: круглые дождевики, набрякшие соком, крупно выглядывали из травы. И от этих своих воображений Сережа переходил к нему, к своему земляку, пытался представить, что видит он перед сном, что встает перед ним как живое. Перед ним, конечно, крутится земной шар, поворачивается медленно в тумане, то одним боком, то другим высвечивается, а сердце болит и болит. События разные в разных частях земли, но трогает больше печальное, когда помочь нельзя, а надо терпеть и думать, как помочь всем людям на всей земле, братьям своим и товарищам. Сережа засыпает быстро, но у него тоже успевает заболеть сердце. Он засыпает уже великаном, всемирным богатырем; плечами пошевелил, хрустнула сетка, застонала под ним, но он уже спит.