— Да-а… — Михаил Михалыч покрутил головой. — Интересно.
— Глядел я тогда на золотые буквы, на эту знакомую фамилию, и как-то, сам не знаю в чем, но вот чувствую что-то общее между ним и мной. Может, и правда мир до конца непознаваем? Черт его знает. Можно идеалистом стать, агностиком. Конечно, трезво-то понимаю, а вот чувство такое, что не выразишь. Его бросили тут чужим людям, а меня вроде как изжили, не нужен я оказался. Отстал от жизни. Вот петрушка! И долго, Михал Михалыч, не давал он мне покоя, этот Иммануил Кант, субъективный идеалист. Долго во мне обида какая-то стояла, и в этой обиде он вроде рядом, со мной вместе. Вот не думал, не гадал. Это от безделья, конечно, сейчас все прошло, все стало по своим местам. А все же неприятные воспоминания, да…
— Ну это вы, Иван Никанорович, в дебри залезли, рано ушли с работы, вот и пошли эти переживания, лишнее полезло в голову.
— Так, так, Михал Михалыч. Но все же я хочу про вас расспросить, а сам себя перебиваю. Расскажите-ка про себя, после института. Как и что?
Михал Михалыч подскочил на диване, лысинку потрогал, задумался.
— Что же рассказывать, Иван Никанорович? Работал.
И он стал перечислять свои труды и дни. Откуда куда перевели, куда выдвинули, потом как приехал в эту Цыгановку директором. Все как-то анкетно, скучновато получалось, ничего живого, чтобы для книжки было выигрышно. А Иван Никанорович затруднялся, что бы такое спросить, какую задеть сторону, чтобы интересно было. Он только протянул задумчиво и грустно:
— Да-а… Михал Михалыч. Ухватиться не за что. Все надо самому пережить, тогда станет ясно, что к чему. Ну, а проблемы какие у вас? Есть же проблемы?
— Ну как же! Конечно, есть. Хозяйственные — вам не интересно. Где то достать, где другое… Вот нахлебники наши, всякие тресты, объединения. Это тоже хозяйственные дела, тоже вам неинтересно. А вот такой вопрос. Как это углублять нашу демократию? В последнее время часто слышу. А что это? Применительно к нам. Как углублять?
— Да, это вопрос. Можно сказать, на нем-то я и сковырнулся. Вокруг этого вопроса, тут где-то меня начали донимать студенты, новая эта генерация. Ведь вас тоже не устроит, если я скажу, что Советы надо активизировать, рабочие коллективы, собрания и так далее. Все это было, но вот углублять надо. Как это углублять? Лучше работать? Надо. Но ведь это не то, не в том дело. А в чем? Тут вот я и спасовал. Вера у меня крепкая, а вот знания уже недостаточные для этих нахалов. Они ведь до всего хотят докопаться сами, а я в тупик попал. Надо углублять, надо. А как? В чем? На пальцах показать им не могу. И вот вы, Михал Михалыч, тоже спрашиваете…
Нет, не получился разговор. Иван Никанорович, правда, и не знал, какой должен был получиться разговор, надеялся на авось, и вот не пошла беседа в нужную сторону, опять перешли на мелочи, на бытовые детали, с тем и расстались. А все-таки жалко, что не получилось.
19. Подруги
Васса-Валя, Пашкина жена, сидела на кухне с подружкой Анной, продавщицей магазина, с той самой Анной, которой Валя когда-то после рыбалки оставила целую миску сазанчиков, а Пашка, возмущенный, отдал эту рыбу Сережке. Анна жила на улице, что начиналась за Пашкиным домом, за углом родительской избы, окруженной проволочной сеткой и тутовником. Каждый раз Анна шла из магазина домой мимо Пашкиной тутины и часто останавливалась тут, если попадалась на глаза Васса-Валя, и они подолгу точили лясы. Сегодня Анна сразу же, как только пересекла выгон, направилась к Валентине, открыла железную калитку и поднялась по ступенькам на кухню, то есть в первую комнату, где хозяйка готовила и где стоял обеденный стол и холодильник.