Пашка поворочался с полчаса, не может уснуть, хоть убей. Поднялся и, сидя на кровати, закурил. Крепко затянулся, медленно выпустил из ноздрей дым, и все. Поднялся, сунул ноги в шлепанцы, вышел на кухню. Эти все сидели.
— Ни хрена не заснул. Из-за тебя, Анна.
— Ты вот что, — сказала Валька. — Я счас провожу Анну ды с Манютенком с ее поговорю, а ты к Федору Ивановичу сходи. Сестру видела, обижается Федор Иванович, забыл, говорит, а все ж родня. И то правда, забыли калеку, а он тебе не чужой.
Пашка почесал затылок.
— Ну че ж, надо сходить.
Как был в этих брюках, в каких лежал на кровати, надел ту же рубашку и вышел, закурив новую сигаретку. Калитка у Федора Ивановича открыта, не стал стучать. И в переднюю без стука вошел:
— Можно к вам?
Федор Иванович сидел на своем креслице, но был повернут к шкафу с книгами. Сидел на троне своем, читал.
— Читаем, Федор Иванович?
— А больше и делать нечего старому человеку. Здоров, здоров. — Руку подал. — Трудовой день кончился, слава богу, можно и почитать. А ты садись, Паша, проходи. Чтой-то забыл меня совсем.
— Да вот и я думаю, забыл совсем родню, надо сходить. Вот пришел. Как живете, Федор Иванович? Чего читаете?
— Затеялся тут с одним делом, Паша, и вот взял опять Ленина, старые его работы. Поднастроиться хочу.
— Ага. Понял. Мое упущение, у меня Ленина нету. В свое время не пришлось, а теперь вроде ни к чему.
— Это зря, Паша. Никогда не поздно.
— Может, и так. Только теперь больше телевизор гляжу, а читать некогда. Знать, старею, Федор Иванович.
— Что ж тогда мне говорить? Не-е, Паша, не-е. Ты ж с ученым дружишь, как же без книжек? Нельзя.
— Этого-то, Егора Ивановича, всего прочитал, и Валька прочитала, этого мы читаем, а так чтоб другие какие — некогда.
— Не тянет?
— Как сказать? Тянет, да некогда. А потом, Федор Иванович, не все в книжке прочитаешь. Пришла тут эта Анна, вся заплаканная, сын объявился, а Манютенок не признает, иди, говорит, как жил, так и живи, ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем. Ну, слёз полный двор. Лег я поспать после обеда, а не могу. Начал думать. И вас, Федор Иванович, вспомнил, и других, и вот не пойму. Когда все кончится? Счастья у людей нету. Что, специально так сделано? Чтоб люди были несчастные? Отец мой, ваш двоюродный, как жил? Одно сплошное горе. Дальше, там, где Ксения теперь живет, кто там жил? Брат же ваш, так? Он где? С голодухи помер, давно, правда, а дальше за Ксенией, рядом с вами, тут тоже жил ваш брат, ученый был, ветеринарный доктор. Спился. Все ж угощают, у кого скот болел, каждый день пьяный. Пришел зимой поздно и сильно выпимши, а жена не открыла, ну и замерз на дворе. Вы ж все это лучше меня знаете. А вы? Как вам жизнь досталась? А Баша, Андрей, тетка Нюрка? Сынов поубивали, и все пошло прахом. А Карнаевы? Гришка и Еремка пропали на войне, старики погоревали ды и померли. Вот беру всех — и кругом беда. А я думал, что все мы для радости пришли. Зачем же появились на свет? Бедствовать? Не может этого быть. А не получается. Отчего? В книжках Егора Ивановича ничего про это нету. Ды и у Ленина тоже, наверно, нету. Вот вы за новую жизнь боролись, а что получили сами? Понятно, враг, немец, пришлось. Понятно. Дак у одного немец, у другого — спился, замерз, у третьей — замуж не так вышла, а дите кудай-то девать надо, а он тоже человек, вот вырос, пришел к мамке, а тут ему «уходи» говорят. Там война, там голод, там никто не виноват, а счастья нету. Отчего? Я прожил. Что я, радовался? Да? По телевизору тоже ничего не отвечают. По телевизору я вижу — кругом, на земном шаре, и того страшней. Война когда кончилась, а всё убивают, дети голодают, люди живут под открытым небом, в лохмотьях, грязные, немытые, бездомные. Да и сами американцы? Что, радуются? Есть, конечно, может, и радуются, да не так их много. Что ж на земле делается? А я понимаю, что не для этого люди появляются на земле, чтоб только горевать, плакать ды голодать. И вы ж строили нашу жизнь не для этого. Когда ж дело придет? Ну, я хорошо живу, дак годы мои прошли, хорошие. А как прошли? Так же, как и у других.