И ценность, полезность мимолетных встреч на дорогах становится еще выше, если директор не только увидел комбайн ли, машину с зерном или рабочих на току, а еще и узнал человека в лицо, узнал и подумал: ага, Миронов поехал, или — это Сережкин комбайн пошел, молодец парень, или просто в сознании отпечаталось промелькнувшее лицо знакомой девчонки на току, у веялки, или триера. Нет, как хотите, а дело это тонкое, непростое. Знает ли об этом сам директор? Конечно, знает, хотя распространяться об этом не станет. Михаил Михалыч заметил далеко-далеко за стенкой пшеницы, как от легковушки, от ее крыши, от стекол отскакивают вспышки ослепительных горячих молний, вгляделся, немного притормозив свою машину, и сердце радостно толкнулось внутри, и толчок этот был ему приятен, и хотелось самому, со всем своим хозяйством, со всеми полями и своими людьми, выглядеть лучше в эти минуты и чтоб дело делалось лучше. Михал Михалыч узнал «Волгу» секретаря, Виталия Васильевича. Виталий Васильевич едет, подумал Михал Михалыч и свернул свою машину наперерез, чтобы не заставлять секретаря долго искать его по этим степям.
В сторонке от лесной полосы остановились две машины. Вышел Михал Михалыч, вышел и Виталий Васильевич. Михал Михалыч в клетчатой ковбоечке, без кепки, Виталий Васильевич в белой сорочке с засученными рукавами и в белой парусиновой кепочке. Лицо у секретаря блестело на открытом солнце, блестели глаза, чуть выпуклые, голубиные.
— Я вас, Виталий Васильевич, во-он где заметил.
— Тебя сначала водитель мой запеленговал. Смотрите, говорит, это директорская машина. И точно. Ну, пойдем в твою. — Виталий Васильевич махнул рукой своему водителю.
«Волга» развернулась и ушла восвояси. Комсомольцы — невольно хочется назвать так этих руководителей, бывших секретарей комсомола, — вытерли платками лица, отдуваясь от жары, и пошли в машину.
— Знаешь, сколько сегодня? — спросил Виталий Васильевич.
— Не смотрел на градусник, наверно за тридцать, — ответил Михал Михалыч.
— Сорок в тени, вот так!
Михал Михалыч сам за рулем. Дал газу, немножко посвежело на ходу, ветерком стало обдувать.
— Похоже, Михал Михалыч, заканчиваешь?
— Два дня — и все, Виталий Васильевич.
— Настроение?
Михал Михалыч отдернул руку от баранки, коротко вскинул ее, будто муху отогнал от себя, воскликнул:
— Прекрасное настроение, Виталий Васильевич.
— Ну вот, а помнится, плакался, обижают тебя, завышают норму урожайности, хлебопоставку.
— Вытянули, Виталий Васильевич. По урожайности вытянули и возить начали, пятый день уже возим на элеватор.
— Я и не сомневался. Мы же комсомольцы.
— Да, Виталий Васильевич, — кивнул головой директор. — Куда поедем, Виталий Васильевич? Чего хотите посмотреть?
— Посмотреть тебя хотелось, заверни на стан, как там у тебя на току.
Виталий Васильевич не мог привыкнуть, каждый раз удивлялся, как новичок, перед пшеничной горой свежего, янтарно отсвечивающего зерна. Под широкой крышей тянулся прямо-таки Кавказский хребет провеянной чистой пшеницы, золотая гора. С одного конца транспортером нагружалась машина, с другого, только что прибывшая от комбайна, разгружалась трехтонка. Рядом стоял весовщик, смотрел, как две молодки деревянными лопатами подравнивали ворох.
Виталий Васильевич поздоровался с людьми, зачерпнул пригоршню пшеницы, подержал на ладони, любуясь налитыми зернами, они казались ему живыми, новорожденными существами с прорезанной по одной стороне бороздкой, делавшей зернышко похожим на зародыш, на человеческий эмбрион. Маленький человечек! Понянчил Виталий Васильевич пшеницу в горсти и высыпал в ворох.
— Не могу привыкнуть к этому чуду, — как бы оправдываясь перед директором, сказал Виталий Васильевич. — Давай, Михал Михалыч, к тебе в контору, разговор есть.
Через час они вошли в прохладный кабинет. Михал Михалыч привычно прошествовал к своему столу, но потом смутился, обошел кресло, пригласил Виталия Васильевича занять директорское место, а сам устроился напротив.
— Тут вот какое дело, — начал Виталий Васильевич, тронув рукой подбородок, как бы проверяя, хорошо ли выбрит. — Все это мы проработаем на специальном пленуме, но мне хотелось кое с кем потолковать, с бывшими комсомольцами, например, — Виталий Васильевич улыбнулся. — С нынешней осени, с посевной кампании мы ставимся на эксперимент. Какой эксперимент? Дать полную самостоятельность хозяйствам во всем. В планировании своих посевов, урожайности, прибылей — словом, всего.