Виталий Васильевич вышел из-за стола и подошел к Михал Михалычу, приобнял его.
— А знаешь что? Дело это не совсем официальное, пойдем-ка ко мне, там и поговорим, и поужинаем. Ты же только с поля, не успел и домой сходить, так?
Михал Михалыч вздохнул облегченно и подтвердил:
— Так, Виталий Васильевич.
— Вот и пошли.
«Волга» Виталия Васильевича с красными сиденьями казалась как-то выше, богаче, что ли, «Волги» Михал Михалыча. Видно, в сиденьях было дело: красные, мягкого, бархатистого материала, они делали ее не совсем рядовой, обыкновенной. И шофер-водитель был посолидней директорского Володи. Он сидел со строгим лицом, представительно и был очень похож именно на водителя секретаря горкома КПСС.
Михал Михалыч в подробностях не помнил улицы, где жил секретарь в обычном с виду доме, белой стеной и большими окнами выходившем на обычную улицу. Ворота скрытные, местная мода. Отворили калитку, прошли вдоль стены и заборчика соседнего подворья. Вход с крыльцом был со стороны двора, который можно назвать розарием — столько тут было кустов красных, кремовых, розовых и даже черных роз. И аромат стоял головокружительно нежный. Над розами там и сям выступали молодые плодовые деревца. Михал Михалыч, вспомнив свой пустынный двор, остановился перед этим райским уголком и замер от неожиданности.
— Что остановился, понравилось?
Михал Михалыч только головой покрутил. Да, ничего не скажешь.
— Прямо бахчисарайский сад, только без фонтана.
— Все, — сказал Виталий Васильевич, — абсолютно все своими руками.
Жена Виталия Васильевича вышла на крыльцо, приглашая мужчин в комнаты. Она была в домашнем легком платье и в переднике.
— Извините, — сказала, немного смущаясь и показывая руки с засученными рукавами, — я как раз стиркой занялась. Проходите.
Михал Михалыч не так чтобы стеснялся, а все же был несвободен, несколько скован, хотя все тут было просто, безо всяких фанаберии. Лицо жены светилось здоровьем, все на нем было естественным, природным; румяные щеки, атласные брови, густые реснички и никаких следов косметики, ни этой чертовой губной помады, ни синих или зеленых, что особенно отвратительным казалось Михал Михалычу, этих мертвецких подводов век. Чистое лицо с зеленоватыми глазами, открытыми и ясными. Запусти сюда, в этот маленький сад, с этими розами, какую-нибудь очень современную синтетическую мадам, и все пропало. И розы, и молодые деревья, и даже чистое небо над этим двориком — все бы в минуту погибло. В этом был глубоко убежден Михал Михалыч. Он признавал только естественность в женщине и постоянно вступал в конфликт с собственной супругой, с Валей, которая позволяла себе чуть-чуть, самую малость подчернить ресницы. Тут же не было ничего искусственного, и это чистое очарование смущало и немного сковывало директора.
Виталий Васильевич познакомил Михал Михалыча с домом, после чего мужчины прошли в столовую.
— Придется подождать немного, я мигом. — И хозяйка дома исчезла где-то в глубине квартиры.
— Ну так что? Как же ты опростоволосился, Михал Михалыч? А?
— Трудно ответить, не понимаю, Виталий Васильевич. Рассказывал ему то же самое, что и вам. А он так разрисовал, что и не поймешь, откуда что брал.
— Сразу видно, этот социолог в писатели метит. Лихо разрисовал.
— Виталий Васильевич, все по существу у него верно, но чужой человек писал, чужой. Карьеру какую-то делает, кому-то хочет понравиться.
— Со мной он на эту тему вообще не говорил, а подал меня как Ноздрева какого-нибудь или Собакевича. Лихо, лихо. Далеко пойдет.
— Может, Виталий Васильевич, сочиним ответ?
— Это мы просто обязаны сделать. Все так и напишем, что вопросы подняты правильно, над ними сами бьемся, но что суть статейки социолога не в том, а в страстном желании прославить свое сатирическое перо. Ради этого он пренебрегает всеми этическими нормами, простым приличием. Директора и секретаря горкома, с которым социолог вообще не разговаривал на эту тему, он вывел такими смешными головотяпами, что всякому видно, что и секретарь горкома и директор для него были всего лишь материалом в его сатирических упражнениях.
Что же касается самой сути вопроса, то это находится вне компетенции городского комитета партии и уж тем более директора совхоза. Тем не менее мы все эти вопросы ставим перед вышестоящими органами и будем добиваться их разрешения.
Вот так, Михал Михалыч. Давайте мы это запишем сейчас, а потом согласуем на заседании ближайшего бюро и отправим в эту газету.
Виталий Васильевич принес бумагу, шариковую ручку, положил перед Михал Михалычем и сказал: