Мякин поставил тарелку с кружкой на подоконник и встал.
— Ну, я пойду.
— Он, наверное, шизик, — прохрипел небритый и выругался как-то странно для Мякина. Его слова «лысый глаз», которые он прибавлял к каждой фразе, мешали мякинскому восприятию происходящего.
— Ну так и быть, не наш, двигай отсюда, а еду оставь, лысый глаз!
— Ты чё, дед, зачем его отпускать? Пусть доложит обстановку, что и как! — Басовитый закрыл Мякину проход. — Если он шизик, нам полезное расскажет. Нам ещё всю зиму здесь куковать.
— Не впервой, откукуемся, лысый глаз! — возразил небритый.
Мякин, слушая этот диалог, начал соображать:
«Странная компания здесь подобралась. Похоже, не больные это».
— Я вряд ли вам пригожусь, — произнёс Мякин. — Я новенький, меня только вчера сюда взяли.
Молодой, давно не стриженный, лежавший напротив Мякина, неожиданно проявился простуженным голосом:
— Новенький, не новенький — значения не имеет. Нам любой шизик подойдёт.
— А тебя не спрашивают, лысый глаз! — прохрипел небритый. — Ты сам новенький. Первый раз на зимовку определился. Молчи! Заткнись, лысый глаз!
Мякин сверхвежливо заявил:
— Братцы, я вам точно не подойду. Я не шизик, я спать не могу.
— Как это не можешь? — удивился небритый. — Совсем не можешь или только притворяешься?
— Совсем не могу. Вот уж почти две недели не сплю.
— Слушай, дед. Нам он точно не подойдёт. Нам без спанья нельзя.
— Да понял я, понял, лысый глаз! — ответил небритый. — Не шизик он. Совсем не похож. Наш-то Длинный его по шизе за пояс заткнёт.
— Длинный-то заткнёт, — согласился басовитый. — Да только шастает твой длинный где ни попадя. Сгребут его, выгонят отсюда — тогда и нас попрут.
— Не попрут, если шизеть будем грамотно, — не согласился хрипатый.
— Ну, я пойду? — снова спросил Мякин.
— Да уж иди, лысый глаз! — согласился небритый. — Тарелку-то оставь. Длинный придёт, поужинает.
Мякин пробрался по проходу к двери и попрощался:
— До свидания.
— Прощевайте, — произнёс басовитый. — И не кашляйте.
Мякин, оказавшись в тёмном коридоре, с трудом обнаружил лифт, нажал на кнопку и долго ждал прибытия кабины. К себе в палату он возвратился поздно, тихонечко прикрыл за собой дверь, аккуратно разделся и прилёг к себе на постель.
— Гуляете, Мякин? — услышал он шёпот профессора. — А у нас перемены.
Мякин молчал. Он закрыл глаза и подумал:
«Хватит мне на сегодня перемен. Достаточно для одного дня».
— Вам что, совсем неинтересно? — продолжил профессор.
«Этот неугомонный не отстанет же», — подумал Мякин и ответил:
— Интересно.
— Как-то вяло вы говорите, а про себя, небось, подумали, что ерунду какую-то хочет сообщить этот профессор!
— Я так не думаю, — прошептал Мякин и добавил: — Излагайте.
— Вот-вот. В этом вы весь и есть, — обидевшись, прошипел профессор. — В этом вашем «излагайте» и кроется весь ваш сарказм. Всё ваше негодование к окружающей среде.
— Так… — подумал Мякин, — эксперимент с засыпанием, похоже, сегодня у меня не состоится.
— Вот вы сказали это слово — «излагайте» — с каким-то превосходством, а превосходства-то и нет. Нет, господин Мякин, превосходства, да и не было.
— Вы перестанете там шептаться? — возмутился бухгалтер. — Уже которую ночь спать не даёте!
— А и правда, давайте спать, — тихо сказал Мякин.
Минуты две профессор молчал. Слышно было, как он вздыхает и ворочается с боку на бок.
— Как же вы, господин Мякин, собрались спать? — снова прошептал профессор. — Вы же давеча нам сообщили, что совсем не спите.
Мякин твёрдо решил отмолчаться.
— Значит, вы ввели нас в заблуждение, — продолжил профессор. — Это нехорошо. Заблуждающийся человек крайне опасен. Вы представляете, что вы сотворили?
У окна послышался храп.
— Ну вот, сначала шёпот, потом симфония инструментальщика, — тихо произнёс бухгалтер.
— А мне наплевать, хоть ураган! — добавил седой. — Пусть хоть всё рухнет вдребезги, лишь бы эмоций побольше.
На некоторое время в палате повисла тишина, даже инструментальщик, громко заклокотав, затих. Мякин повернулся на спину, сладко вытянул ноги и словно бы задремал, и показалось ему, что небритый из странной палаты будто бы прохрипел:
— Ты к нашей свободной жизни совсем не приспособлен. Не годишься ты нам.
«Не гожусь, — подумал Мякин и спросил сам себя: — Почему не гожусь?»
— Вы что, спите? — снова зашептал профессор.
— Не сплю, — ответил Мякин.