Корнилов приступил к делу сразу, не изворачиваясь и не лукавя, как казак:
– Я решил послать в Петроград корпус разогнать большевиков. Но разогнать мало, надо арестовать. Чтобы большевики не разбежались из Смольного и чтобы избежать уличного боя, нужно организовать внутри Петрограда выступление… Для этого потребуются средства. Нужно собрать офицеров, юнкеров. Нужны деньги, чтобы разместить людей перед выступлением, кормить. Можете ли вы мне дать деньги?
– Вот так сразу? – спросил Путилов.
– Что-то смущает? – ответил Корнилов.
– Да нет, на доброе дело денег найдём, – сказал Вышеградский. – А что Керенский?
– А что Керенский? – не понял Корнилов.
– Как он относиться к вашей инициативе, генерал? – пояснил Путилов.
– У меня сложилось впечатление, что большевиков он опасается, – сказал Корнилов. – Какие у него могут быть возражения?
– Да, это верно, – сказал Путилов. – Только не мы одни распоряжаемся деньгами. Но, думаю, с этим проблем не будет и ваши посланцы, генерал, могут в Петрограде зайти за деньгами.
– Куда именно, сообщим дополнительно, – сказал Вышеградский.
Почти весь год в офицерской среде, да и не только в ней, тлели заговоры. Там, где собирались больше двух человек и шли разговоры о будущем России, участники считали себя заговорщиками.
В августе 1917 это усилилось. Нашлось знамя контрреволюции – генерал Корнилов. И все как-то инстинктивно боялись большевиков. Сравнительно не большая фракция партии социал-демократов, по сравнению с миллионной партией социал-революционеров внушала опасения. Большевики не только говорили, они ещё и действовали. И этой силе надо что-то противопоставить. Но кроме разговоров противопоставить было не чего. И все дружно надеялись на Корнилова, вольно или не вольно, подталкивали его к решительным действиям. А в чём должны были заключаться эти решительные действия главнокомандующий и сам не знал. Ни какого плана по установлению военной диктатуры у него не было. Но все думали, что есть, не может не быть.
Ждали выступление большевиков с целью захвата власти в конце августа начало сентября. Газета «Русское слово» 19 августа писала:
«По имеющимся в распоряжении правительства сведениям, большевики готовятся к вооруженному выступлению между 1 и 5 сентября. В военном министерстве к предстоящему выступлению относятся весьма серьезно. Ленинцы, по слухам, мобилизуют все свои силы»
Ленин из своего убежища в Финляндии писал, что это чудовищная провокация.
В воскресенье, 20 августа, в Петрограде состоялись выборы в городскую думу. Большевики получили треть голосов. Это ещё больше подхлестнули слухи о большевицком выступлении.
Наконец случилась всеми ожидаемая трагедия – 21 августа пала Рига. О немецком наступлении, где, когда и какими силами начнётся, знали все. Солдаты на фронте митинговали: воевать или нет. Когда началось наступление, просто побежали. Командование пыталось организовать контрнаступление, но армия плохо управлялась. Это обошлось России в 25 тысяч русских жизней.
Всё это вместе убеждало главнокомандующего в правильности его выводов и побуждало к действию.
Керенский с Московского совещания вернулся подавленным и совершенно разбитым. И тут же вызвал к себе Савинкова.
Савинков по-военному вытянулся в струнку, щёлкнул каблуками, кивнул головой и хмуро сказал:
– Кому прикажите сдать дела?
– Какие дела, Борис Викторович? О чём это вы?
– Вы приняли мою отставку.
– А… Вы об этом, – вяло, безразличным тоном сказал Керенский. – Кто это знает кроме нас с вами? Забудьте. Вы ничего не подавали, я ничего не принимал.
– Но как же…
– Правительство никто не поддерживает, – перебил его министр-председатель с горечью в голосе.– Московское совещание меня в этом убедило. У Временного правительства нет опоры. Опереться не на кого. Это вы, Борис Викторович, подсунули мне этого Корнилова. Теперь он уверовал в свою силу и шантажирует правительство. Это ваша ошибка, Борис Викторович, ваша. Проще всего подать в отставку, так сказать, сигануть в кусты, как у нас в народе говорят. А вот исправить её – это сложней. Положение надо исправлять.
– Я готов продолжать работу, Александр Фёдорович, но требую полного доверия не только к себе, но и к моим людям.
– Филоненко? Бог с ним, пусть остаётся, – устало махнул рукой министр-председатель.
– А наши с вами расхождения по поводу наведения порядка? Вы обвинили меня в попытке узурпировать власть!