- Твой отец смотрит на это по-другому, - заметил Старбак.
- Ты знаешь отца, - с нежностью произнес Адам. - Он всегда воспринимал жизнь как игру. Мама говорит, что он так и не не повзрослел по-настоящему.
- А ты повзрослел преждевременно? - предположил Старбак.
Адам пожал плечами.
- Я не могу воспринимать жизнь с легкостью. Хотел бы, но не могу. И трагедию не могу воспринимать легко, только не эту, - он махнул рукой в сторону коров, будто призывая этих невинных и неподвижных животных выступить свидетелями спектакля, во время которого Америка безудержно ринется в войну. - Но как насчет тебя? - повернулся он к Старбаку. - Я слышал, у тебя были неприятности.
- Кто тебе рассказал? - Старбак на мгновение смутился. Он устремил взор в облака, боясь встретиться глазами со своим другом.
- Отец написал мне, конечно же. Он хотел, чтобы я отправился в Бостон и замолвил о тебе словечко перед твоим отцом.
- Рад, что ты этого не сделал.
- Но я сделал. Правда, твой отец отказался меня принять. Хотя я прослушал его проповедь. Он был ужасно грозен.
- Он всегда такой, - сказал Старбак, хотя в глубине души гадал, почему Вашингтону Фалконеру могло прийти в голову попросить Адама поговорить с преподобным Элиялом. Хотел ли он от него избавиться?
Адам выдернул травинку и мял ее своими ловкими пальцами.
- Почему ты так поступил?
Лежащего на спине Старбака внезапно охватил стыд от своей наготы и он перекатился на живот, уставившись на клевер и траву.
- С Доминик? Из-за похоти, я думаю.
Адам нахмурился, будто это понятие не было ему знакомо.
- Из-за похоти?
- Хотел бы я это описать. Но могу сказать лишь, что это переполняет тебя. То всё идет как обычно, будто корабль плывет по спокойному морю, и вдруг незнамо откуда налетает жуткий ветер, сильнейший, возбуждающий и завывающий ветер, с которым ты ничего не можешь поделать, лишь безумно подставить под него паруса, - он остановился, не удовлетворенный своим воображением.
- Это как песни сирен, Адам. Я знаю, что это неправильно, но с этим невозможно ничего поделать, - Старбак внезапно подумал о Салли Траслоу, и воспоминание о ее красоте причинило ему такую боль, что он зажмурился.
Адам принял это за проявление угрызений совести.
- Ты ведь должен всё вернуть этому Трейбеллу, правда?
- О, да. Конечно, должен, - необходимость этой выплаты тяжелым грузом висела на совести Старбака, по меньшей мере тогда, когда он позволял себе вспомнить о краже денег майора Трейбелла.
Еще несколько часов назад он планировал отправиться обратно на север, убедив себя, что хочет только одного - расплатиться с Трейбеллом, но теперь, когда Адам был дома, Старбак желал лишь остаться в Виргинии.
- Хотел бы я знать, как это сделать, - туманно произнес он.
- Думаю, тебе следует поехать домой, - твердо предложил Адам, - и во всём признаться семье.
Старбак провел последние два дня, размышляя именно об этом, но сейчас засомневался в разумности этого плана.
- Ты не знаешь моего отца.
- Как можно бояться собственного отца, но при этом намереваться бесстрашно отправиться на войну?
Старбак коротко улыбнулся, признав правоту этого утверждения, а потом покачал головой.
- Я не хочу ехать домой.
- Должны ли мы всегда делать то, что хотим? Есть долг и обязательства.
- Может, всё пошло наперекосяк, не когда я встретил Доминик, - сказал Старбак, защищаясь от суровых слов своего друга.
- Может, всё пошло не так, когда я поступил в Йель. Или когда согласился покреститься. Я никогда не чувствовал себя христианином, Адам. Мне не следовало разрешать отцу меня крестить. И не следовало позволять ему отправить меня в семинарию. Я жил во лжи, - он вспомнил о своих молитвах над могилой мертвой женщины и вспыхнул. - Не думаю, что я обращен. Я не настоящий христианин.
- Конечно, настоящий! - Адама шокировало вероотступничество друга.
- Нет, - настаивал Старбак. - Хотел бы я им быть. Я видел других обращенных. Видел их радость и силу Святого Духа внутри них, но никогда не испытывал подобного. Я всегда хотел это испытать, - он помолчал, подумав о том, что ни одному другому человеку кроме Адама не смог бы в этом признаться. Добрый честный Адам был как Верный, спутник Христианина в книге Джона Буньяна [7].
- Боже мой, Адам, - продолжал Старбак, - я молился, чтобы обратиться к Богу, умолял об этом! Но так и не познал его. Я думаю, если бы я был спасен и родился снова, то имел бы силы сопротивляться похоти, но теперь у меня их нет, и я не знаю, как обрести эти силы, - это было честное, но жалкое признание.
Он был воспитан в убеждении, что ничто во всей его жизни, даже сама жизнь, не является столь же важным, как обращение к Богу.
Обращение, как учили Старбака, было моментом нового рождения во Христе, то чудесное мгновение, когда человек впускает Иисуса Христа в свое сердце как Господа и Спасителя, и когда в жизни человека происходит этот чудесный момент, то ничто уже не будет прежним, потому что вся его жизнь и последующая за ней вечность превратятся в сияющее золотом существование.
Без спасения жизнь станет ничем иным, как грехом, адом, и будет полна разочарований, а с ним превратится в радость, любовь и вечный рай.
Но Старбак так никогда и не ощутил этот момент мистического обретения Бога. Ни разу не почувствовал радость. Он делал вид, потому что подобное притворство было единственным способом удовлетворить настойчивые требования его отца, но вся его жизнь с того момента, как он начал притворяться, была наполнена ложью.
- И даже кое-что похуже, - признался он Адаму. - Я начинаю подозревать, что настоящее спасение, настоящее счастье заключается отнюдь не в обращении к Богу, а совсем наоборот. Может, я смогу стать счастливым только лишь если всё это отвергну?
- Боже мой, - произнес Адам, в ужасе от самой идеи такого безбожия. Несколько секунд он размышлял. - Не думаю, - продолжал он медленно, - что обращение зависит от внешнего влияния. Ты не можешь ожидать магического превращения, Нат. Подлинное обращение исходит от внутренней потребности.
- В смысле, Христос ничего не может с нами поделать?
- Конечно, может, но он бессилен, если ты не пригласишь его войти. Ты должен высвободить его силу.
- Я не могу! - почти взвыл он в протесте, это был крик юноши, отчаянно пытавшегося выпутаться из тяжелой религиозной борьбы, той борьбы, что умаляла ценность Христа и спасения на фоне искушений в виде Салли Траслоу и Доминик и всех тех запретных и восхитительных удовольствий, которые, казалось, разрывали душу Старбака надвое.
- Тебе следует начать с возвращения домой, - заявил Адам. - Это твой долг.
- Я не поеду домой, - сказал Старбак, полностью проигнорировав свое же недавнее решение. - Я не найду Господа дома, Адам. Мне нужно побыть одному.
Это была неправда.
Теперь, когда его друг вернулся в Фалконер, Старбак хотел остаться в Виргинии, потому что лето, выглядевшее столь угрожающе под неодобрительными взглядами Вашингтона Фалконера, внезапно обещало вновь стать золотым.
- А ты почему здесь? - задал Старбак встречный вопрос. - Ради долга?
- Думаю, да, - этот вопрос заставил Адама ощутить дискомфорт. - Полагаю, все мы пытаемся вернуться домой, когда дела принимают дурной оборот. А так оно и есть, Нат. Север собирается вторгнуться.
Старбак усмехнулся.
- Значит, мы будем драться и прогоним их, Адам, тем всё и кончится. Одно сражение! Короткое, доброе сражение. Одна победа, а потом мир. Потом ты обратишься к Богу и, вероятно, получишь всё, чего желаешь, но сначала тебе придется драться в одной битве.