До этого момента дом Рива не пользовался услугами гемов. Корабельная и станционная служба – для свободных людей. В старые времена, говорил господин Бадрис, гем, хоть раз выполнивший работу на корабле дома Рива, получал свободу. Дик очень заинтересовался этим обычаем, но господин Бадрис не мог рассказать ему больше ничего: в законах, кодексах и хартиях дома Рива мог разобраться лишь тот, кто посвятит этому жизнь.
Так или иначе, но именно лорд Кимера положил начало рабовладению на Картаго. А то, что однажды было введено – может быть и отменено, если это, конечно, не догмат Церкви…
Закупив оптом специализрованных гемов в доме Микаге и наняв целую армию экологов-терраформистов, Кимера начал колонизацию Картаго. Но уже его преемник не пожелал следовать его плану до конца. Тайсёгун Сеан Сейта взял да и полюбил планету. Идею насчет развращающего образа жизни планетников он полагал предрассудком, с которым при его массовости нужно, конечно, мириться – но разделять не обязательно.
Именно Сейта дал континентам Картаго имена богов-хранителей четырех сторон света. При Кимере они назывались просто «первый по величине», «второй» и так далее. Величественный массив Хребта Феникса, разделявший континент Судзаку надвое, прорезанный огромным количеством полостей, послужил местом закладки подземного города-базы. Исследование этих пустот и переходов навело тайсёгуна-поэта на дантовские ассоциации: город получил имя Пещеры Диса. Туда тайсёгун поместил местную администрацию, руководящую терраформированием Картаго, и туда же он перенес из космопорта свою резиденцию.
Он реформировал также систему управления планетой, раздав кланам земельные владения, которые должны были служить базой обеспечения кораблей и флотов. И к тому моменту как убийца оборвал его недолгое правление, социальное устройство Картаго пришло в общих чертах к тому виду, который имело теперь.
За два прошедших столетия, конечно, изменилось многое – но основы общества остались незыблемы. И то, чего опасался тайсёгун Кимера – превращение планетников в реальную политическую силу – могло бы расколоть дом Рива изнутри.
– Так может быть… – осторожно предположил юноша однажды, – Экхарт Бон задумал свое дело… чтобы этого не случлось?
– Вполне допускаю, – сказал господин Бадрис. – Мысли Бона были темны для большинства и при жизни, а сейчас все скрыто могилой.
Дик делился своими соображениями в кубрике – отчасти чтобы занять гемов хоть чем-то – в свободное время их единственным развлечением оставался секс, а в шторм было не до этого – отчасти, чтобы самому лучше разобраться в узнанном. Гемы слушали с интересом: это отвлекало от мук морской болезни; но Дик не особенно обольщался. Он знал, что гемы воспринимают любую новую информацию как развлечение – но мгновенно забывают, если она больше не нужна. Евангелием гемы Пещер очаровывались как волшебной сказкой, и вдобавок у многих была сильная мотивация к обретению, как они верили, бессмертия души. Но к событиям текущей истории они были равнодушны. Каждая новая перепродажа означала новую загрузку псевдопамяти, химерные воспоминания путались с настоящими – гемы не имели собственного прошлого и были равнодушны к чужому.
– Зачем вы все это рассказываете, хито-сама? – спросил однажды старшина кубрика, Умник.
Он действительно был умен – даже без поправки на мерки гем-касты. Дик ждал этого вопроса – и именно от него.
– Вам не будут больше переправлять память, – сказал он. – Вы должны знать о таких вещах, потому что однажды вы станете гражданами этой планеты. Наравне с людьми.
В конце концов, сказал он себе, я дал Торвальду слово не проповедовать Евангелие – но что бы они там со Стейном ни решили, обращаться с гемами как со скотом, я не обещал.
– Хито-сама странный и говорит странные вещи, – покачал головой Умник. – Зачем он живет с нами? Зачем говорит все это?
Дик задумался над ответом. Его отношения с гемами складывались необычно в этот раз. Поначалу гемы принимали его за этолога, который по странной причине решил с ними жить. Но когда Дик объяснил им их ошибку, они просто не знали, что думать о его статусе. То, что он простой матрос, такой же, как они – не укладывалось в их головах, потому что человек не мог быть таким же. Его присутствие смущало их – и вместе с тем он их поддерживал, ободрял, когда они валились с ног от качки, приносил противорвотные пластыри и помогал в цеху. Им была неясна его роль, и что еще важнее – их собственное положение. При перепродаже их запечатлели на верность дому Сейта, но конкретного представителя дома Сейта, на которого они могли бы направить свои чувства, поблизости не было. Имперцы вели себя в целом доброжелательно, но отстраненно. Среди гемов нарастал стресс, природу которого Дик хоть и смутно, но понимал благодаря долгому опыту общения в рабской среде: они не знали, где их место. Когда и чем это обернется – невозможно было сказать.
– Это… вроде как моя работа, – Дик выбрался из койки. – Пойду скажу капитану два слова.
Он нашел Торвальда в рубке – и там же Йонаса Стейна, старпома.
– Что вам нужно, младший матрос Огаи? – официальным тоном спросил Торвальд.
– Вы обещали мне принять решение по поводу гемов, сэр. Будут они с вами или уйдут на Биакко – но мы не можем вести себя с ними по-прежнему.
– Господи, что на этот раз?
– То же, что и с самого начала, сэр. Только вы все тянете с решением. А им плохо.
– Отчего?
– Сэр, они… они не получили от вас даже имен, вы не закрепили рабочие ячейки, а это значит… понимаете, так ведут себя только работорговцы – чтобы гемы не привязывались друг к другу. Они ждут перепродажи. А ее все нет и нет. Ни свободы, ни настоящего дома, сэр… Это… мучительно. Вы обещали принять решение – а сами тянете и тянете.
– Я не думал, что это настолько серьезный вопрос, – Торвальд откинул назад волосы. – Что может произойти? Восстание?
– Я не знаю. Нет. Тэка не могут применять силу. Скорее всего, они просто начнут болеть. А потом умирать.
– Послушай, а ты не мог бы взять это на себя? – Стейну явно хотелось поскорее от Дика отделаться.
– Нет, сэр. Я не буду делать это по-вавилонски, и дал вам честное слово не делать этого по-христиански. Нужно либо заняться этим кому-то другому, либо освободить меня от обещания.
Командиры переглянулись. Дик торопливо добавил:
– Если вы поручите это мне, то в этологической диверсии буду виновен я один.
Торвальд, ссутуленный над экраном, выпрямился.
– Запомните, младший матрос Огаи, я не сваливаю на плечи детей ответственность за решения, которые принимаю.
– Я не ребенок.
– Вы годитесь мне в сыновья. Хорошо, матрос Огаи, во-первых, я освобождаю вас от данного мне слова. Во-вторых… Стейн, дай общее объявление по кораблю – всему рядовому составу собраться в столовой. Матрос Огаи, приведите туда гемов.
Через пять минут весь рабочий состав навеги – тридцать пять гемов и сорок пять человек – собрался в столовой. Гемы хотели забиться под самую дальнюю стену, но Дик почти в приказном порядке рассадил их вдоль центрального прохода.
Еще через минуту Торвальд и Стейн прошагали по этому проходу и развернулись у стойки.
– Не так давно, – сказал капитан, – один человек упрекнул меня в том, что я забыл, как быть христианином. Это было обидно, но справедливо. Это справедливо в отношении всех нас. Мы все забыли, что свобода Божьих детей существует не для нас одних.
Он вынул из-за пояса мини-терминал и поднял его на ладони. На терминале был список матросов-гемов.
– До сих пор эти люди из рабочей команды были для нас номерами. Мы думали, что если мы не бьем их и не спрашиваем с них больше работы чем с себя – то тем самым выполняем христианский долг. Если бы они и в самом деле были животными – то действительно, этот долг можно было бы считать выполненным. Но они люди. Это догмат Церкви.
– Нордстрем, – подал голос имперский матрос. – Ты же принес ихнюю гражданскую присягу. Ты же обещался им ни в каких своих делах не ссылаться на веру, догматы Церкви и все такое.