– Незадача вышла, – констатировал Стейн. – Ну что ж… Младший матрос Огаи, придется вам оставаться Себастьяном.
– Но как… – Дик запнулся. – Мы же непохожи! Как мы сможем сыграть близнецов?
Крейнер похлопал его по плечу.
– Театр, юноша, – это искусство условности.
– Но как люди поймут в чем дело, когда ты… то есть, Оливия… начнешь ко мне приставать?
– Ран, – губы Холмберга неудержимо разъезжались в улыбке, – люди всё поймут, потому что… как бы это тебе сказать… знают пьесу. Очень хорошо знают.
– Но тогда… какой смысл во всем этом? Получается, мы рассказываем людям историю, которую они знают и без нас?
– Друг мой, – сказал Крейнер. – Разве тебе не доводилось перечитывать любимые книги?
– Главное – не то, что мы пересказываем старые шутки, – поддержал Крейнер. – А то, как мы сами колбасимся при этом.
Театральные репетиции внесли в жизнь экипажа порцию свежего воздуха. Даже те, кто не был занят в ролях, стремились как-то поучаствовать: кто делал костюмы, кто выдумывал декорации (Дик в жизни не подумал бы, что можно сделать с пищевыми контейнерами и светоотражающей пленкой), кто готовил музыкальное сопровождение, остальные же просто заглядывали на репетиции и обсуждали между собой работу актеров.
Единственным исключением оставался адмирал Вальне – и все знали, почему: занятый в роли Мальволио Лукас Лихтенберг так здорово копировал его акцент и манеру держаться, что никто при виде Вальне не мог удержаться от улыбки.
Дик был единственным исключением. К Вальне он испытывал такую свербящую неприязнь, что даже смеяться над ним не мог. И чем дальше, тем больше эта неприязнь усиливалась.
Дело в том, что Вальне продолжал таскаться к гемам, и авторитет его при этом рос, как встречные айсберги по мере продвижения навеги на юг. Вальне был старше Дика, а это в глазах гемов очень много весило. Кроме того, Вальне мог подкрепить свои слова ссылкой на тот или иной авторитет, и Дику часто нечего было сказать по этому поводу.
Ему постоянно приходилось возражать, очно или заочно – а его любимые святые, как назло, были скорее людьми дела, нежели людьми слова. Да и жили они в основном в то время, которое Вальне называл «либеральным вырождением». Дик впервые в жизни видел человека, произносящего слово «свобода» как ругательство.
Богословие у господина Вальне было тоже каким-то странным. Если бы Дик по несчастью родился в Вавилоне и встретил Вальне как проповедника, он никогда не уверовал бы во Христа, послушав Вальне. Он бы с ужасом шарахнулся от Бога, который настолько ненавидит свое творение, что только и думает, как бы кого запихать в ад.
Споря с этим человеком, он чувствовал себя словно перед каменной стеной, выстроенной из речений и писаний Святых Отцов и постановлений Соборов. У него против этой стены был только собственный лоб. В конце концов, загнанный в ловушку цитатами, он мог ответить лишь «я так думаю», на что Вальне отвечал, как правило, сардонической усмешкой.
Дик не мог ответить себе, за что он ненавидит Вальне сильней: за то, что тот разрушает образ Бога, который Дик с таким старанием создавал для гемов – или за то, что он отнимает у Дика аудиторию. Иногда – особенно ночами, особенно на палубе, глядя в бездонную звездную бездну и дымя отвратительной самокруткой, – он думал: неужели вся эта красота, всё это бессчётное множество миров и людей, судеб и солнц, вращается вокруг главного творения, и это творение – Ад?
Часть его души этому сопротивлялась изо всех сил – но другой частью он знал: он всего лишь мальчишка, и очень мал не только перед лицом Творения, но и перед большинством людей. Он может ошибаться, он может принимать желаемое за действительное, и даже если его ошибки искренни – кому от этого легче? Если верить Вальне, люди много умнее его, люди, которых называли Отцами и Учителями Церкви говорили вещи, с которыми он никогда бы не согласился. Так может, он и в самом деле не более чем горделивый болван, берущийся оспаривать тех, кого он и понять-то не в силах? Может, ему лучше заткнуться и предоставить проповедь тому, у кого лучше получается?
Но почему же тогда он не может стерпеть того, что говорит Вальне? Почему он не может даже понять – как можно с такими мыслями в голове верить в Бога? Может, именно он странный – а так, как верит Вальне, верят вообще все? Может, поэтому со смертью священника узники предпочли забыть, что они христиане?
Дик никогда прежде ни с кем не обсуждал своих духовных проблем. На исповедях он каялся в совершенных грехах, но ему и на ум не приходило, что он может неправильно верить. Образ веры в него вложил коммандер Сагара – и Дик никогда от него не отступал. Но коммандер Сагара – не учитель Церкви, а всего лишь один из маленьких ее слуг. Юноша не знал, за что уцепиться и, докурив, либо уходил в кубрик в полном расстройстве, либо надевал визор и продолжал читать Шекспира и учить роль.
Шекспир был вторым отправным пунктом его размышлений. Забавное дело – до того, как Торвальд не объяснил ситуацию Виолы, Дик просто не задумывался о том, как несправедлив к женщинам был древний мир. О, конечно же, он хорошо знал историю Жанны – но для него это была прежде всего история полководца, на котором в плену отыгрались те, кто был побежден в честном бою. То, что Жанна – женщина, лишь увеличивало ее славу и их позор. Но теперь ему открылась новая сторона вопроса: не просто побежденные мстили победителю – мужчины мстили женщине, «забывшей свое место». Дик еле-еле простил Шекспиру «Генриха Шестого» – первым его желанием было бросить патрон с пьесами в океан. Но он сдержался, сказав себе, что драматург, когда писал эту пьес, Шекспиром не был, а был всего лишь… англичанином… и мужчиной.
Теперь Дик видел рассыпанные по старинному тексту намеки на то, как низко было это место, определенное женщинам. Он ведь читал и другие комедии – вот, тут девушку чуть не убили всего лишь за то, что якобы она разговаривала ночью из окошка с каким-то мужчиной. А вот другую женщину делают посмешищем – за что? Она всего лишь ведёт себя независимо, а по мнению героев, ее нужно укрощать, словно она дикое животное. Но в конце концов всегда все заканчивается хорошо – о да, свадьбой, в комедии ведь иначе и быть не может. Маленькую несправедливость восстанавливают – и люди продолжают мириться с большой. На протяжении веков женщины были… как вот теперь гемы. И большинство так же безропотно принимало свою участь. Как и гемы теперь, он находили какие-то маленькие источники отрады в своем угнетении: добрый муж – это все равно что добрый хозяин. Он может даже любить своих гемов – Дику попадались и такие, взять хоть господина Исию и его отношение к полицейским морлокам… И любой, кто хотел изменить систему, сталкивался в первую очередь с теми, кто даже не понимал, что здесь менять, когда и так все хорошо…
И что самое обидное – все эти люди, о которых писал Шекспир, знали Христа, да и он сам знал. И это им никак не мешало. Они придумывали себе оправдания, находили нужные места в Писаниях и у Отцов… как Вальне. Может, вавилоняне правы в том, что запрещают в общественных делах ссылаться на веру? Их откровенный эгоцентризм иногда был Дику симпатичней, чем лицемерие древних и современных единоверцев. В конце концов, именно Бадрис с его неприятием христианской проповеди, вступился, когда на Дика наехал Вальне…
И в конце концов ничего не оставалось, кроме молитвы – а когда она спотыкалась, Дик начинал тихонько напевать синдэнские песни: