– Он в вашем распоряжении. Что-то случилось?
– Сигнал с четвёртого бота, – Бадрис включил сантор и направил проецирующий луч на палубу.
Сначала Дик ничего не понял. Какая-то масса текла и бурлила, издавая странный скрежет и рассыпая дроби щелчков. Но кто-то из стоявших рядом матросов воскликнул:
– Ох ты! – и картинка в глазах Дика вдруг разъяснилась. Текучая масса была целой армией крабов, марширующих по прибрежному шельфу. Цепляясь друг за друга коленчатыми лапами, толкаясь панцирями и время от времени вступая в драки, они шли… нет, пёрли по дну, по скалам, по телам запнувшихся…
– Где? – спросил Торвальд.
– Сорок километров к югу. Мы успеем приготовить снасть и даже немножко перекусить перед ловом.
– Они раньше не забираль так далеко к северу, – сказал подошедший незаметно Лапидот.
– Они всё сожрали, что было на юге, – поморщился Холмберг. – Будь проклят Шиман и ему подобные – их численность сейчас никто не регулирует.
– Может быть ещё одна причина, – Бадрис глянул на время. – Скоро узнаем.
– Мы их здесь не остановим, – сказал Нордстрем.
– Нет, конечно. Мы передадим сигнал на все навеги, какие только ходят между Биакко и Гэнбу.
Холмберг опять пробормотал что-то по-аллемански.
– Митэ-э! Митэ-э! – закричал вдруг кто-то из гемов, ладивших удочки на корме.
Все повернули головы сначала к нему, а потом – туда, куда он показывал.
– Да-а, – только и сказал Холмберг, явно выразив тем самым общие эмоции. А потом быстрее всех рванул наверх, в свою рубку связи.
От края и до края неба во весь горизонт, как в видении Иоанна Оксонского, вставала огромная волна. Дик прежде не видел такой. Она поднималась настолько равномерно, что даже не сразу была заметна – и если бы не косой луч, брошенный заходящим солнцем сквозь толщу воды, её можно было бы вообще не разглядеть.
– Всем сохранять спокойствие! – прозвучал из динамика голос Холмберга. – Пристегнуться к леерам! У кого нет страховочных поясов – бегом под палубу! Задраить все люки! И повторяйте за мной: Отче наш… сущий на небесах…
Он ещё не успел закончить молитву, как на «Фаэтон» обрушился ветер, который волна гнала перед собой. А потом палуба накренилась и навега словно бы пошла вверх. Мимо пристегнутых к трапу Дика и Бадриса пронеслась незакрепленная бочка – и, никого не задев, канула в воду. Кто-то из гемов, пристегнувшихся у борта, закричал – он не удержался на ногах и теперь висел на страховке над сорокапятиградусным склоном палубы. Ветер исчез, навега выровнялась, небо наполнилось тишиной – а потом палуба с тем же креном пошла вниз, навстречу новой волне. От скольжения вниз снова родился ветар. Так странно было видеть эти волны в ясный день, так неестественно было беспомощное ожидание – опрокинут или нет? – в тишине, когда никто больше не решался и крикнуть, что Дик, стиснув пальцами трап, запел:
К его удивлению, Черпак, чуть ли не повисший на леерах у борта, подхватил:
Короткое мгновение тошноты – когда в нижней точке между волнами словно сдвинулся центр тяжести – надсадные вопли стыковочных узлов на пределе возможной нагрузки, жуткое зрелище носа и кормы, готовых свернуться в трубочку, накрывая всех железом – и новый тяжеловесный, медленный взлёт…
– Это в точку! – заорал на верхней палубе Холмберг. – Если нас сейчас не опрокинет, слова мне запишешь!
Следующий разрыв между спуском и взлётом был не таким ужасающим, как в первый раз, когда казалось, что навега переломится в хребте. Волны делались положе и расстояние между ними было больше.
Гемы пели теперь все, и ветер, рожденный волнами, нёс их высокие голоса от носа к корме.
– Краб! – закричал Лапидот, – Давай нам снежный краб, море! Давай много!
На пятой волне было уже совсем не страшно, а только весело. Все понимали, что навега уже не рискует перевернуться. Все, кто знал слова – пели, кто слов не знал – били ботинками в палубу, отстукивая ритм.
Пресловутая седьмая волна оказалась ласковой по-сестрински. Бадрис отстегнулся и взбежал по трапу на верхнюю палубу. Дик, ослабев от страха и восторга, просто сел на ступени.
– Никому не отстегиваться, пока волна не пройдёт! – крикнул сверху Торвальд.
– Уох-хоу! – Холмберг отчего-то засмеялся. – Я поймал сигнал бедствия, господа! Знаете, что случилось?
– Шиман второпях перегрузил носовую секцию, – полным отвращения голосом сказал Торвальд. – И его перевернуло. Не понимаю, чему тут радоваться.
– Его не перевернуло, – давясь смехом, сказал Холмберг. – Ему хватило ума отстыковать носовую секцию. И кормовую заодно. Она впилилась ему в борт и вдребезги разнесла винты. Теперь именно он болтается посреди океана как говно в проруби. Без руля, без ветрил и без добычи.
– А на нас прёт волна крабов, бегущих от подводного извержения, – Торвальд вздохнул. – Блеск.
– Если бы цунами Шимана перевернуль, – сказал Лапидот, – я бы испыталь совсем нехристианский радость. Но если его не перевернуль, мы идём оказывать помощь, йо?
– Придётся, – Торвальд, видимо, так и не переменил кислое выражение лица. – Крабы идут фронтом и держатся ближе к берегу, так?
Бадрис кивнул.
– Значит, мы их всё равно не упустим.
– Ты стал таким примерным христианином под влиянием младшего матроса Огаи? – поддел Холмберг. – Лично я вовсе не хочу потеть ради этого урода. Он в своих водах, как он нам три часа назад любезно разъяснил. Вот пусть его тут свои и спасают.
– А ради его глайдеров, Кьелл? Ради пары прекрасных глайдеров ты бы попотел? И ради нашей добычи?
– Ради пары глайдеров, если они не утопли – попотел бы. Только кто ж нам их отдаст.
– Отдадут, – усмехнулся Торвальд. – Вот увидишь. Господин Лапидот, выжмите из машины всё, что можно. Курс – семнадцать на юго-восток.
Как ни странно, но операция спасения на водах господина Шимана, его команды и груза почти стерлось из памяти Дика после чумовой недели с крабами. Теперь он понял, почему ловля кракена и аватар считалась игрой: эти создания были совершенно беспомощны, оказавшись на суше. Кракен, конечно, беспорядочно дергал щупальцами, и мог кого-то нечаянно удавить – но он больше втягивал их под себя, а когда получил электрический удар в нервный центр – вообще утих.
Крабы – другое дело. Попадая на сушу, они вовсе не собирались сдаваться – и у каждого было восемь крепких лап и две клешни размером с ножницы для резки стали. Они стремились расползтись из ловушки во все стороны, цапая и царапая всё, что им при этом подворачивалось. И нужно было при этом изловчиться и пырнуть краба стрекалом между глаз. На палубе стояли лужи, очень скоро промокли все – и время от времени после треска разряда слышались вопли и ругань: кто-то получал эхо разряда через палубу и мокрую одежду. При этом снасть вилась под ногами, и страшно было даже подумать, каково запутаться в ней и не распутаться к тому моменту, когда ловушку снова швырнут вниз.