Бои в «Андеграунде» бывают такими острыми и напряжёнными только когда на ринг выходит он – просто есть в нём что-то. И это передаётся в воздухе: возбуждение, интенсивность, грубая сила и мальчишеская игривость.
— Мои яичники чуть не взорвались, — бормочет Пандора слева от меня.
Стоило Ремингтону «Разрывному» Тейту, одетому в ярко-красный боксёрский халат, выскочить на ринг, Брук тотчас поднимается с места, и я так взволнована из-за того, что нахожусь здесь, вижу это, из-за желания избавиться от собственной неуверенности и этого дурацкого долга, что ничего не могу с собой поделать, и моё тело ничего не может с этим поделать, и мои голосовые связки ничего не могут с этим поделать – поэтому я кричу.
— Реммиииии!!! — Мы с Брук уже обе на ногах, и я не могу удержаться, чтобы не обнять её и тут же не шлёпнуть. — Боже, чёртова шлюшка, не могу поверить, что ты проделываешь это каждую ночь! — говорю я, толкая её.
Она тоже толкает меня, крича:
— Несколько раз за ночь!
И в этот момент Реми подмигивает ей с ринга.
Брук перестаёт со мной дурачиться и улыбается ему в ответ – всё её внимание сосредоточено только на нём. На её теперь уже муже. И пока Реми ждёт своего противника, он продолжает улыбаться и смотреть на неё сверкающими голубыми глазами. О, этот взгляд! Этот ясный Ты-Моя-взгляд, и он такой чертовски нежный, что я чувствую, как эта нежность струится надо мной. Грейсон… Грейсон… Грейсон… внезапно его образ заполоняет мой мозг, и во мне расплывается его собственная версия подобного взгляда. Его собственная версия чуть менее нежная, чуть более сдержанная, гораздо более грубая, намного более тёмная, как будто внутри у него есть что-то болезненное, что мучает его ещё больше, когда наши глаза встречаются. В теле ощущается огромная пустота, только что открывшаяся внутри при одном только воспоминании о нём. О нас.
— О боже, ребята, вы меня убиваете, — говорю я Брук, наблюдая, как на сцену выходит здоровенный мужик. Первые секунды, когда начинается бой, я ещё беспокоюсь за Реми, но потом – бац! Он так тщательно контролирует ситуацию, что беспокойство улетучивается.
— РЕМИНГТОН, ТЫ ЧЕРТОВСКИ КРУТ! — визжу я, притягивая лицо Брук к своему. — Посмотри на себя. Жена и мать, подруга, он так чертовски влюблён в тебя, что я даже не могу этого вынести!
— Ох, Мел, — вздыхает она и обмякает, как будто не в состоянии любить этого мужчину больше, чем сейчас.
Против Разрывного выходит ещё один боец, и клянусь, что от сезона к сезону противники становятся всё более и более крупными.
— Реми! — снова кричу я, когда мужчины на ринге начинают драться.
Мы смотрим, как они дерутся. Брук сжимает мою руку, я сжимаю её в ответ и поднимаю наши сплетённые руки высоко вверх, вопя:
— Реми! Твоя жена страстно тебя желает. Реми!
Из нас двоих Брук всегда была более сдержанной, немного стесняясь высказываться откровенно, но я знаю, что ей нравится, когда я здесь кричу.
— Ремингтон, ты чертовски сексуален! — выкрикиваю от её имени.
А потом Брук оглушает меня, когда вскакивает на ноги и, сложив ладони у рта рупором, чтобы её голос разносился дальше, начинает кричать вместе со мной:
— Ты такой чертовски горячий, Реми, прикончи его, детка!
И он мгновенно заканчивает бой.
Его противник с глухим стуком падает, публика сходит с ума, а я, глупо моргая, смотрю на свою лучшую подругу.
— О, боже мой, так ты теперь научилась кричать? И насколько хорошо натренирован мистер Разрывной, чтобы немедленно доставить удовольствие своей милой маленькой жёнушке?
Я бы продолжила и дальше, но Брук слишком занята тем, что ухмыляется Реми, потому что тот ухмыляется ей, весь покрытый потом, который так и хочется слизать, и я замолкаю, в то время как что-то сильно сжимает моё сердце.
Ведь сейчас я уже никогда не буду первой, к кому обратится Брук, когда ей захочется поплакать, или выговориться, или выйти на пробежку. Моя лучшая подруга глубоко и безумно влюблена в этого мужчину, который, я знаю, прошёл бы через ад и вернулся за ней – потому что он уже это сделал.
Так что, в некотором смысле, у моей лучшей подруги теперь есть новый лучший друг. Он же её муж, отец её ребёнка, её возлюбленный.
Ну а я? Моему парню нравится меня трахать. Он говорит, что принесёт мне только беду, но я чувствую, что он нуждается во мне. Я чувствую, что он по мне скучает. А может, это говорит моя интуиция или мои глупые надежды? Всё, что мне наверняка известно, я влюбляюсь и так глубоко в этом увязла, что огромная тяжесть всего делает невозможными попытки остановиться и прекратить продолжать всё глубже и сильнее погружаться в тёмную и страшную неизвестность.
Боже, я так облажалась.
Брук, кажется, обратила внимание на моё молчание, и я не заметила, что она пристально за мной наблюдает.
— Хочешь поговорить о нём? — тихо спрашивает она, разглядывая меня с проницательностью, присущей только лучшей подруге.
Я киваю, и мне приходится наклониться к ней ближе, чтобы быть услышанной сквозь рёв толпы.
— Позже, не хочу кричать из-за этих придурков!
Когда намеченные на эту ночь бои заканчиваются, мы с Пандорой берём такси до нашего отеля, это, к сожалению, не то место, где живут Тейты – их отель слишком дорогой. Пандора не хотела принимать чью-либо «милостыню», а я давно на мели, так что мы остановились в маленьком трёхзвёздочном отеле в паре кварталов отсюда.
Пандора, впрочем, решает отказаться от посещения этим вечером номера Брук.
— Но почему? — спрашиваю я, подталкивая Пан локтем, и говоря подвинуться дальше на заднем сиденье такси. — Пойдём, будет весело. Мне нужно увидеть Рейсера! В последний раз, когда я его видела, на его головке был только пушок, от него пахло тальком, и на его щёчке, когда он мне улыбался, была одна-единственная ямочка, которая однажды погубит много юных леди. Ну же!
— Не-е, я устала. Вы двое должны наверстать упущенное. А я посмотрю платный канал и буду тебя ждать.
— Уверена, что не хочешь со мной поехать? — Таксист, кажется, начинает терять терпение, поэтому я открываю дверь и жду ещё секундочку.
— Да, уверена. Ты же знаешь, что я скорее приласкаю собаку, чем ребёнка.
Медленно киваю, так как, пожалуй, понимаю. Я получаю от Пандоры больше, чем она думает. Она считает, что я стараюсь весело проводить время, потому что мне не больно, я ничего не хочу и ничего не принимаю всерьёз. Я свои обиды рассеиваю смехом, а она использует гнев как барьер. И я знаю, что иногда при встрече с Брук ей тоже больно, потому что Пандора когда-то тоже была влюблена.
Я могу только предположить, что она очень его любила.
— Пан, — тихо говорю я, — парень, который так сильно тебя обидел… он не единственный, кого ты когда-либо полюбишь.
Даже не знаю, что ещё можно сказать, потому что я не эксперт в чувствах – я едва могу выдержать эмоции, которые вызывает во мне Грейсон, и мне страшно называть это любовью. Чувствую себя ещё более неловко, когда мы останавливаемся у отеля Брук, и таксист недовольно выговаривает:
— Мэм, вы выходите или нет?
Поэтому я быстро выхожу и кричу подруге:
— Увидимся позже. И посмотри комедию!
Такси трогается с места, а Пандора показывает мне на прощание средний палец. Я улыбаюсь и машу ей рукой. Но когда вхожу в лифт, ловлю себя на мысли, что ничего не понимаю. Ничего не понимаю, кроме того, что ещё пару месяцев назад я не знала Грейсона Кинга. А сейчас как я могу так сильно по нему скучать?
Ты, блин, у меня в крови.
Только что ты был во мне, а в следующий миг тебя уже нет. Ты овладеваешь мной, потом меня покидаешь, а я всё жду, опасаясь, что когда ты вернёшься, то снова поступишь так же.
Ну, когда ты вернёшься?