Какая-то мысль вновь мелькнула у Дамблдора, и старик потёр глаза, сняв очки. Эта мысль скреблась и привлекала внимание, точно движение, замеченное уголком глаза, но в упор не видимое, когда смотришь прямо.
Вроде бы у того мальчишки, — как же его имя? — была сестра…
Впрочем, это неважно. Стоит выяснить, что не так с цветами, выросшими на спине Лили-другая-Эванс. Однофамилицы и тёзки, конечно.
***
— Как твоя сестра себя чувствует?
Эванс поднял голову и сфокусировал взгляд на говорившей. Гермиона, слегка оробев от этого, нерешительно замерцала, готовая в любой момент исчезнуть из поля зрения странного мальчишки. В нём чувствовалось нечто иное, не присущее людям, одновременно притягательное и отталкивающее, будто бы Гермиона столкнулась с чем-то невероятно интересным, против чего её настраивали всю жизнь.
Про то, что Лили угодила в Больничное крыло с чем-то посерьёзнее простуды, Гермионе каждое утро напоминала Салли-Энн — милая девочка-первокурсница, возившаяся с призраком, точно с хорошей подругой, заимевшей амнестический синдром. Причин подобного альтруизма Гермиона не понимала и вряд ли поняла бы вообще. В своей короткой жизни она ещё ни разу не встречала такого человека, как Салли-Энн. Иногда Гермиона даже задумывалась: а почему самую настоящую хаффлпаффку распределили в Гриффиндор?
Но затем проходил день, Гермиона забывала всё, что было вчера. Салли говорила ей самое важное, объясняла основы с утра, теряя драгоценные часы сна, напоминала, что Гермиона-из-вчера просила передать Гермионе-из-сегодня.
— Эм, ты меня слышишь?
Мальчик не ответил, но и взгляда не отвёл. На мгновение Гермиона почувствовала себя какой-то букашкой, которую внимательно разглядывают при помощи лупы. Мутные зелёные глаза Эванса напоминали девочке болотную трясину, куда её затягивало с непонятно откуда взявшейся силой. Гермиона чувствовала, что неспособна сопротивляться этому — да и не особо хотелось. На мгновение ей даже показалось, что вокруг воцарил Покой — именно так, с большой буквы. И этот Покой обволакивал её, точно нагретое одеяло после дня, проведённого на морозе…
Всё прекратилось так же резко, как и началось. Вернулось осознание мира, цвета наполнили каждый уголок, даже самый тёмный. Гермиона увидела, как ставшие яркими глаза проясняются на краткий миг и вновь гаснут, словно затягиваясь липкой противной мутной плёнкой. И всё же, преодолевая собственную робость и непонятно откуда взявшийся страх, призрак нерешительно протянула руку и легко погладила Эванса по голове, старательно удерживая руку над красными прядями, чтобы вдруг не провести полупрозрачной ладошкой сквозь голову молчаливого слизеринца. Насколько девочка знала, ощущения от столкновения с призраком никак нельзя было назвать радужными.
Эванс нагнулся вперёд, и Гермиона с удивлением ощутила, как её рука касается прохладных гладких волос. Это прикосновение настолько ошеломило её, что некоторое время девочка не могла вымолвить и слова. Слизеринец не отводил взгляда от её лица, но интереса в его глазах было не больше, чем во взгляде каменных статуй, украшавших замок.
Мальчик поднялся и спокойно прошёл прямо сквозь призрака, даже не подумав обойти замершую в растерянности Гермиону.
— Лили сегодня должны выпустить… из лазарета.
— Выпустить? — откликнулась Грейнджер. — А как же?.. Она же только туда… попала.
Мутные глаза отразились в осколке зеркала, кое-как держащегося на стене. Скрытое за лёгкой вуалью пыли и кружевом паутины, оно искажало реальность с волшебной лёгкостью, и Гермионе показалось, что тёмные зелёные глаза лучше бы смотрелись на другом лице, не столь молодом и равнодушном.
Но затем и это чувство пропало. Эванс покинул заброшенный класс, а девочка, сама того не осознавая, баюкала руку, впервые за долгое время ощутившую нечто отличное от вездесущего могильного холода. Гермиона была уверена, что случившееся она не забудет ни завтра, ни через неделю, ни через сотню лет.
Эванс шёл по коридорам, пустым в это время: все ученики или прогуливали, как и он сам, или сидели на уроках и размахивали волшебными палочками.
Впрочем, действительно прилежных учеников было мало. Начало июня радовало тёплой сухой погодой, и многие решили, что подготовка к предстоящим экзаменам на свежем воздухе больше поможет им, чем зазубривание материала в скучных серых классах. Было довольно забавно наблюдать, как мгновенно скрываются из поля зрения гуляки, стоило только выйти во двор какому-нибудь учителю, разыскивавшему своих учеников, или старосте, посланному с той же целью.
Лили должны были отпустить после обеда, когда большинство уроков уже кончится, — с начала лета программу несколько облегчили, чтобы дети готовились к экзаменам, — и некоторые преподаватели освободятся. Насколько Эванс знал, провожать его уже здоровую сестру вызвался профессор Снейп, проявлявший почти непрофессиональный интерес к их маленькой семье.
Не то, чтобы это действительно волновало Эванса. В его мыслях обычно царил блаженный покой.
Правда, не в этот раз.
Он пришёл на третий этаж. Остановившись напротив неприметной двери, мальчик с минуту просто рассматривал старое дерево со множеством отходящих щепок. Затем, взявшись за чугунное кольцо, Эванс толкнул дверь, и та с протяжным скрипом отворилась.
Изнутри комната была похожа на камеру узника, разве что была слишком просторной. Жалкие ошмётки соломы стыдливо собрались по углам, хотя когда-то небольшой настил наверняка скрывал люк в полу. Эванс плотно закрыл за собой дверь и двинулся к люку, чувствуя, как с каждым шагом его ноги всё больше и больше наливаются тяжестью. В конце концов, когда до цели осталось меньше трёх шагов, мальчик остановился. Его тело била крупная дрожь, а руки тряслись так сильно, что он не смог бы даже сжать кулак. Сознание Эванса оставалось чистым, точно вода горного ручья, и все изменения, происходившие с телом, мальчик рассматривал, словно часть некоего эксперимента или занятную нетипичную реакцию.
Втянув носом воздух, мальчик ощутил запах серы и мокрой псины, что было не слишком хорошим напоминанием о мире ароматов для того, кто не чувствовал никаких запахов несколько месяцев. По привычке зажав нос и рот рукой, Эванс даже не подумал о том, чтобы просто прекратить дышать; напротив, он полной грудью вдыхал это зловоние, наслаждаясь и мучаясь одновременно.
Воздух искрил. Эванс будто стоял в центре великой паутины, в которой он по неопытности уже увяз. Она же не давала ему больше и шагу ступить. Но мальчик точно знал, что ему нужно, просто необходимо попасть вниз, туда, где происходит нечто важное. Зачем? Он и сам не знал, но желание было столь сильное, что Эванс принялся волочить ноги, заставляя их двигаться на чистом, обычно несвойственном ему, упрямстве и слыша, с каким отвратительным звуком рвутся нити сдерживавшей его сети.
Он шёл эти три шага целую вечность. Когда он оказался рядом с люком, то упал ничком, не контролируя собственное тело. Приступ безволия прошёл спустя какое-то время, и мальчик, легко откинув дверцу, свалился вниз на что-то мягкое и шевелящееся. Приятное ложе, впрочем, скинуло его дальше вниз, и какое-то время Эванс лежал на каменном полу, осознавая некоторое неудобство. У него оказалась смещена плечевая кость.
Первое, что он сделал, поднявшись — вправил себе плечо резким рывком, не рассчитав силу и едва не вырвав собственную руку, повисшую бесполезной плетью. В тот момент Эванс почувствовал нечто, отдалённо похожее на раздражение, а потому прошёл комнату со странными парящими птицами практически не задумываясь ни о чём. Дверь с коваными железными узорами не поддавалась, и мальчик вырвал замок, мешавший ему пройти дальше, в комнату, заставленную множеством шахматных фигур. Они не пошевелились, даже когда он шёл мимо них по шахматной доске.