Ладно, на самом деле это было сделано для того, чтобы новоявленные мелкие змеёныши не задерживали процесс распределения и дали старшекурсникам поскорее поесть.
У Равенкло и Хаффлпаффа также были выделены места для малышей: факультет барсуков оставлял незанятые места ближе к середине стола, а факультет воронов — с конца стола, не прикрывая новеньких. И лишь бедные первачки Гриффиндора были вынуждены тыкаться в свой стол в поисках свободного места, уподобляясь слепым котятам; это сильно тормозило процесс распределения, так что остальные факультеты почти всегда недовольно косились в сторону алознамённых.
Спустя некоторое время, когда распределение закончилось, шляпу унесли, а почти все ученики и учителя уже успели набить животы различной снедью, Дамблдор встал со своего места и хлопком ладоней испарил остатки пищи с тарелок учеников. Покровительственно глядя на усердно дожёвывающие лица, директор молчал некоторое время, после чего обратился к учащимся:
— Дорогие мои, а теперь послушайте парочку объявлений!
— До него дошло, что на сытые желудки лучше думается? — вяло огрызнулся один из старшекурсников, наполняя кубок водой при помощи заклинания. — И ста лет не прошло. Хотя, может и прошло…
— Как всегда, — продолжал вещать крайне позитивно настроенный старик, — вынужден вам напомнить о списке запрещённых для проноса и использования в школе предметов, с которым вы можете ознакомиться у нашего дорогого завхоза Аргуса Филча в его кабинете. Далее, в этом году у нас новый преподаватель по, — Альбус сделал загадочную паузу, не возымевшую никакого эффекта, — Защите от Тёмных Искусств. Гилдерой Локхарт, прошу!
Сытое и довольное внимание учеников переключилось с вещавшего директора на раздувшегося от осознания собственной важности мужчину за преподавательским столом. Многим в зале он был знаком, большей частью благодаря тому, что последние несколько месяцев Гилдерой Локхарт поднимал вокруг себя нескончаемый тайфун сверкающих оваций со стороны обывателей. Золотоволосый и голубоглазый блондин пользовался бешеной популярностью у простых ведьм; к тому же, будучи писателем с манией величия, Гилдерой описывал исключительно свои злоключения и нескончаемую борьбу с монстрами, из которой он раз за разом выходил не только победителем, но и с новой пассией. Как правило они, верхом на пегасе или единороге, уезжали в ало-розовый закат.
Лили от подобного чтива тошнило. Ей больше нравились грязные приключения Геральта из Ривии, чем сладко-блестящие подвиги Гилдероя неизвестно-откуда.
Обывательницы мечтательно вздыхали по смазливому герою, его книги раскупались быстрее бутылок воды в пустыне, а неослабевающее внимание со стороны почти всей магической Британии действовало на Локхарта ничуть не хуже, чем удобрение на цветы. И Гилдерой цвёл и благоухал, точно один из любимейших цветков садовода.
Напомнил бы ему кто-нибудь, что лучшим удобрением считается драконий навоз…
Сверкнув идеальными белыми зубами, Гилдерой было привстал, чтобы своим сладким голосом поведать что-то несравненно важное будущим ученикам, как директор довольно спешно его перебил:
— Далее, напоминаю всем, что Запретный лес запретен для посещения. А теперь — гимн! Каждый поёт на любимый манер, помните?
Разленившиеся ученики повставали со своих мест, то и дело с разных концов зала слышались усталые вздохи. Дамблдор, вообразив себя самым настоящим дирижёром, принялся элегантно водить волшебной палочкой по воздуху, уподобляясь истинным мастерам, пока дети заунывно тянули задорный, вроде бы, гимн. Общий гомон сливался в столь депрессивную мелодию, что призраки, которые по природе своей обожают подобные смертельно тоскливые мероприятия, закружили в танце прекрасную часть своего братства; отвертеться не удалось даже смущённо сереющей Гермионе: ей в качестве кавалера достался мрачный Кровавый Барон, поскольку только Гермионе из-за её небольшого роста и отсутствующей половины головы не мешал танцевать его нож, торчащий из груди мертвеца.
— Музыка… — протянул немного дезориентированный Дамблдор. — Что только может она сделать с человеком… Что ж, а теперь — спать, видеть цветные сны! И, напоследок: Кабан! Земля! Перо! Удача! Всем спокойной ночи!
— Пошли, Эванс, — дёрнул красноволосого за рукав Малфой. — Поможешь мне сундук разобрать, а то лень.
Эванс проследил за тем, как его сестра выбежала из Большого Зала, и кивнул. Разувать себя или чистить обувь Малфой его больше не заставлял — да даже если бы и заставил, Эванс бы ничего не предпринял бы по этому поводу, поскольку ему было бы всё равно, — но регулярно загружал слизеринца подобной мелкой работой: то ему надо было помочь вещи разобрать, то в библиотеку сходить за книгой, то просто посидеть рядом с блондином «для компании», то побыть манекеном для отработки полубоевых заклинаний (что случалось всё реже к концу прошлого года), то ещё что. Все эти нагромождения мелких дел не давали Эвансу застыть и забыться в вечном шёпоте, что окружал его, но, с другой стороны…
— Пойдём, кому сказал!
С другой стороны, Эвансу хотелось покоя.
========== Глава 3 ==========
Откинув волосы за спину, Лили состроила самое страдальческое выражение лица, на которое только была способна. Обычно после этого смотрительницы детского дома поджимали губы и сквозь зубы выплёвывали своё позволение на нечто «неправильное», как они считали, вроде позднего перекуса или дополнительных пяти минут возле старенького телевизора. А если младшая Эванс ещё и сводила брови домиком и напускала в глаза слёз, то из некоторых дамочек, особенно молодых, девочка могла верёвки вить.
Это не раз и не два помогало ей выживать в приюте в относительно приятных условиях. А ещё получать плюшки и делать свою жизнь не такой уж невыносимой. Если же добавить ещё каплю магии — то даже хорошей.
Но Минерва МакГонагалл была явно крепче всех встреченных Лили за её короткую жизнь женщин: старая грымза и глазом не повела на все ухищрения рыжей.
Можно было, конечно, ещё поскулить у железобетонной леди над ухом, но Лили ещё не потеряла те капли гордости, которые не удалось вытрясти из неё приюту.
— Но, мэм! — предприняла девочка последнюю попытку отвоевать себе и Салли их добро. — Мэм!
Слов у Лили больше не находилось. Салли, которая стояла рядом и сверлила нехорошим взглядом спокойно возвышавшуюся над ними МакГонагалл, тоже молчала, хотя причины этого молчания Эванс не знала. Обычно Салли-Энн, несмотря на свой спокойный характер и добрый нрав, свою свободу и свой комфорт готова была выцарапывать неаккуратно обгрызенными ноготками.
— Вы верно чего-то не понимаете, юные леди, — поджала губы их декан. — Этот вопрос не выносится на обсуждение, я просто предупредила вас, чтобы вы не удивились, увидев, что у вас появилась соседка.
— У нас и так есть соседка!
— Живая соседка, мисс Эванс! Этот вопрос не обсуждается: вы будете жить в одной комнате с мисс Уизли! — процедила женщина. — Спокойной ночи.
— Но это же!..
— Спокойной. Ночи.
Салли-Энн бросила мрачный взгляд на декана и, ухватив подругу под локоть, увела Лили в гостиную Гриффиндора, вежливо попрощавшись с МакГонагалл. Эванс, пыхтящая от негодования, громко топала ногами и выискивала глазами жертву для того, чтобы отвести дух: тон, в котором говорила МакГонагалл со своими подопечными, взбесил её похлеще Эвансового безразличия к успехам и неудачам его сестры.
— Уизли, на выход, — приказала Перкс новенькой, едва войдя в их с Лили комнату.
Рыженькая конопатая девочка в этот момент вытирала волосы ярко-жёлтым полотенцем. Удивлённо посмотрев на своих соседок, она хотела было что-то сказать, но, разглядев выражение лица Салли, схватила с кровати Гермионы свой халат и быстро выбежала, шурша поношенными тапочками.