Что-то во мне ещё шевелится. Что-то сопротивляется.
Что-то живое.
И если я прав, то это объясняет всё.
Моё одиночество. Мою тревогу. Моё странное, упорное ощущение, что этот мир — всего лишь ловушка для душ.
Для мёртвых душ.
Уже в лифте я пожалел, что приехал.
Пахло чужими духами, стенки дрожали, словно сам дом нервничал. Под потолком мигала лампа, подмигивая мне, как бы говоря: «Ну что, снова на автомате?»
Дверь открылась. В коридоре уже слышались голоса. Смех. Музыка. Слишком громко, как всегда.
Я глубоко вздохнул и нажал кнопку звонка.
Открыла мама. Улыбка, как по команде. Даже глаза как будто заранее знали, какую эмоцию показывать.
— Ой, Гарик! Проходи, разувайся! Мы уж думали, не приедешь!
Я пробурчал что-то вроде "да как я мог" и прошёл в квартиру.
Толпа родственников рассредоточилась по углам, как декорации, заранее расставленные для спектакля. Кто-то рассказывал анекдоты, кто-то наливал, кто-то уже жевал, делая вид, что еда — единственная радость в жизни.
Сестра сияла.
— Гарииик! Ну наконец-то! — она кинулась обнимать, словно мы не виделись лет десять, хотя я был здесь два месяца назад на другом, точно таком же празднике.
— Как ты? Почему один? До сих пор не нашёл себе невесту?
Вот оно.
Даже пять минут не прошло.
Я улыбнулся, скорее автоматически.
— Не нашёл. Ещё не время. Мне ж только двадцать девять. Куда спешить?
Она закатила глаза.
— Ты как всегда. А ведь возраст, между прочим, уже серьёзный. Не пора ли подумать о продолжении рода?
Ты же не хочешь умереть один?
И тут — как по сценарию — подключились остальные.
— А вот Ирина у нас свободна! Ты её помнишь, вы ещё в садике вместе играли! — всполошилась тётя.
— Или вот Алина, дочь моей подруги! Такая хорошая, тихая, не курит, не пьёт, с квартирой! — добавила мама.
— Главное — чтоб была нормальная, и детей хотела, — вставил дядя, — а остальное нарастёт. Главное — семья. Как у всех.
Как у всех.
Эти слова звенели в голове, как сирена.
Как у всех…
Я смотрел на них — улыбающихся, искренне желающих мне «счастья» — и не понимал: разве это жизнь?
Работа — дом — телевизор — дети — кредиты — старость — телевизор — смерть.
И всё сначала. Только уже не ты, а тот, кого ты родил, и кто будет повторять всё то же самое, потому что "так надо".
Я молчал. Буркнул, что «ещё молод» и «всему своё время».
На самом деле мне хотелось встать и закричать: «Зачем?! Зачем вы всё это повторяете?!»
Они же и правда говорили, будто читают реплики.
Одинаковые слова, одинаковые интонации. Даже смех у них был какой-то одинаковый — с теми же паузами, с теми же переливами.
Как будто за них кто-то пишет скрипты.
Интернет? Телевизор? Соцсети? Или нечто большее?
Я уставился в тарелку, пока все громко смеялись над каким-то банальным анекдотом.
Пюре. Котлета. Огурчик. Всё аккуратно, всё как всегда.
А внутри — пустота.
Никакого вкуса. Никаких эмоций.
Только глухое ощущение, что я зря сюда пришёл. Но ведь так надо. Традиция. Родственники. Праздник.
Я сидел до тех пор, пока не стало можно вежливо уйти.
Изобразил усталость. Сказал, что завтра рано вставать.
Они снова заулыбались, кивали, говорили, что понимают, и обязательно «надо почаще видеться».
Я кивнул, пообещал. Как всегда.
Потому что так проще.
Потому что, если сказать правду — они не поймут.
После всего этого лицемерия, шума и обязательной улыбки, я чувствовал себя так, будто день рождения был у чумы.
И я, разумеется, пришёл поздравить.
Дышать стало тяжело.
Не физически — будто душа стянута чем-то тонким, но крепким. Как нитями. Изнутри.
Я решил сделать то, что обычно избегал:
напиться.
Первая попавшаяся забегаловка светилась неоном, словно пыталась маскировать убогость своим весельем. Я вошёл, пробираясь сквозь толпу потеющих, полутрезвых тел, танцующих в ритме какой-то бесконечной электронной пытки. Всё было слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим — и в то же время абсолютно пустым. Как картинка на экране.
Я заказал что-то крепкое. Не помню уже, что.
Потом ещё.
И ещё.
Пил я редко. Почти никогда. А тут хотелось забыться. Раствориться.
Слиться с шумом, с бессмысленностью. Стать частью этой общей бессмыслицы — хоть на пару часов.