В лаборатории получилась жидкость с очень интересными свойствами. Понюхав и лизнув кристаллики синтезированной кислоты, подопытные лабораторные мыши… тут же заснули.
Странную кислоту синтезировали 4 декабря, в день Святой Барбары. Поэтому ей и дали название барбитуровая кислота.
Препараты на ее основе испытывали восемь лет. И только в 1912 году они поступили в продажу. Изначально они использовались как успокоительное и снотворное средство. Основными были барбитал и фенобарбитал. Еще один из барбитуратов, тиопентал натрия, заинтересовал хирургов как средство для наркоза — правда, очень короткого действия. Поэтому его стали применять для усыпления животных и как смертельную инъекцию. На основе амитала натрия ученые пытались создать «сыворотку правды».
Но снотворные свойства двух основных барбитуратов были известны еще в 1904 году. Два других немецких ученых, Эмиль Фишер и Иосиф Меринг, установили, что лучшим снотворным могут быть производные барбитуровой кислоты — барбитал и фенобарбитал. Находясь в Италии, в Вероне, Фишер назвал барбитал вероналом. А фенобарбитал стали называть люминалом.
Эти два препарата стали применяться в неврологии и психиатрии. Было замечено, что люминал отлично помогает во время припадков эпилепсии, обладая сильным противосудорожным эффектом. Однако при любом применении препарата, с разными целями, существовала одна серьезная опасность.
Дело в том, что доза, которая давала бы нужный эффект, была не так уж далека от токсической. И в случае передозировки наступала мгновенная смерть.
Препараты стали кошмаром для токсикологов. С помощью люминала люди стали отправляться в мир иной — по случайности или намеренно. В первое же десятилетие после появления веронала и люминала эти препараты стали служить средством самоубийства. Эмиль Фишер пытался доказывать отравление барбитуратами, обнаруживая их в волосах пострадавших. Но когда в период с 1924 по 1931 год отравления барбитуратами участились, немецкая криминология вплотную занялась методами их обнаружения.
В Советском Союзе эти препараты были не сильно распространены. В основном они существовали в больших городах, для элиты. Поэтому в советской криминологии не было таких средств для обнаружения отравления барбитуратами, как в той же немецкой. Отправление люминалом было не типичным.
Зина мало что знала об этом. Но дала себе слово узнать больше. Прав был Тарас: лучше уж такой сложный след, чем его полное отсутствие.
Запах сбивал с ног, туманил голову, кружил, от него темнело в глазах. Он был таким же объемным, как небо, раскинувшееся над пустошью, когда они вышли из автомобиля, подвезшим их до Затоки, и остановились на глинистой грунтовке, во впадинах которой застыли грязные дрожащие болотца дождевой воды.
В бесснежном одесском феврале промозглый, сырой дождь заменял снежные заносы и белоснежный сверкающий, мягкий снег, который, казалось, был везде, но только не здесь.
Высадив пассажиров, автомобиль покатил дальше, по разбитому бездорожьем тракту, ведущему к Аккерману. А те вдвоем застыли посреди хмурого поля, где среди комьев грязи торчали оставшиеся с осени устюки.
И тогда это произошло как удар! Вдруг, захватив, закружив, сверху, со всех сторон мощной лавиной, свирепым цунами, беспощадным шквалом на них обрушился запах, и в первые несколько секунд даже дыхание словно остановилось, чтобы потом, замерев, рвануться ввысь, распрямив не только легкие, но и душу.
Это был запах моря. Зина подумала о том, что более драгоценного аромата не существует на целой земле. В чистом виде он пьянил и кружил голову. Он не был похож ни на что, знакомое прежде. Он отличался от всех, уже существующих в мире запахов, знакомых на этой земле.
И хотелось только одного — окружить себя этой необыкновенной лавиной, плыть в самом центре запаха моря, раствориться в нем, умереть, а затем возродиться вновь. Воскреснуть — так, как воскресают ангелы, очистив от грехов и страданий всю израненную душу, белоснежным флером радости окутав усталые, склоненные к земле плечи, чтобы жить — несмотря ни на что.
Зина поневоле выпрямилась в своем стареньком пальто, зажмурилась и запрокинула голову к небу, погружаясь в лавину бесконечного запаха, самого необыкновенного из всех. Запах моря всегда возрождал ее душу. Здесь, в этом приморском поселке, расположенном на самом берегу, на песчаной косе, он был чистый, без всяких примесей, и насыщенный до такой степени, что, казалось, его можно резать ножом.
Зина вдруг испытала невероятный прилив сил! Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Хотелось раскинуть руки и лететь — над морем, над всей землей, окружив себя этим запахом моря, чтобы больше ничего не было в целом свете. Чтобы все, абсолютно все осталось за плечами, и был только этот бесконечный полет.