— Стейси, как ты смотришь на то, чтобы мы поженились?
— Что? — непроизвольно слетело с моих губ.
— Я уже давно подумываю об этом, а вот сегодня как раз такой вечер когда я не могу больше молчать.
— А..., — неожиданно я утратила дар речи и внятно могла только мычать, — что же случилось сегодня?
— Во-первых, сегодня Новый год — особенный праздник, наполненный ожиданием чудес. Так пусть оно будет не напрасным. А во-вторых, вчера мне пришёл запрос из дочернего агентства, и после праздников я уезжаю в Небраску. Прозондировать почву, разузнать что и как. Сколько я там пробуду, не знаю. Если понравится, останусь. Поэтому, сама понимаешь, тянуть с таким решением я не могу.
— Да... я... понимаю.
— И я подумал, что оставлять тебя в неведении к происходящему несправедливо. А после всех наших встреч ещё и нечестно. И хочу, чтобы ты поехала со мной.
Интересно, что бы вы почувствовали, если бы любимый мужчина сказал вам такое? Радость? Окрыление? Душевный трепет? Если да, значит, я не такая уж безмозглая дура, потому что я тогда ощутила именно восторг. Мне показалась достоверной пословица "Не родись красивой...", и, думая, что вижу её подтверждение на себе, я не помнила себя от счастья.
— О, Винс, — шепнула я, с трудом сдерживая внутренний трепет, — я не могу в это поверить! Быть может, всё это только снится?
— Нет, — не отрываясь от моего отражения, как-то странно улыбнулся он. — Всё это — наяву.
— Но... мне это кажется невероятным! На тебя вон какие красавицы западают, а ты... делаешь предложение мне?
— Именно тебе, Стейси Айерс.
— Господи, что же ты во мне нашёл? Я же вовсе не красива.
Этот вопрос слетел с моих губ сам собой, в порыве эмоций, и носил скорее риторический характер, однако Брюстер счёл необходимым дать на него ответ. Он слегка подался вперёд и, наклонившись к моему уху, чуть слышно шепнул:
— Лучше уж синица в руках, чем журавль в небе.
Это было, как плевок в лицо, как отрезвляющая оплеуха, от которой моё понимание встрепенулось, розовая пелена слетела с глаз, и я неожиданно прозрела. Я внезапно поняла, что вовсе не чувства двигали этим человеком, а слепая холодная корысть. Я в одночасье постигла, что все его слова о моей привлекательности были лживы, а заверения во внутреннем превосходстве — лишь пустым местом. Он вовсе так не считал. Как и многие другие, во мне он видел жирную корову, бесформенную бегемотицу, страшного крокодила, к которому даже брезговал прикасаться — вот почему он меня даже не целовал! А жениться хотел из циничных соображений. Ведь красивая жена захочет красивой жизни, потребует внимания и подарков, вынудит его с ней считаться. А калоша вроде меня будет довольствоваться малым и примет за великое счастье те крохи, которые Брюстер сочтёт нужным ей дать. И в том количестве, в котором заблагорассудится лишь ему. К тому же красавица-жена львиную долю времени станет тратить на себя, а не на ведение хозяйства и, вполне возможно, готовить не будет уметь. Я же готовила преотлично, и Брюстер прекрасно об этом знал. Да и наставить в будущем мужу рога в отличии от красотки я вряд ли сумею. Ведь кто позарится на такую страшилу, как я?
Словом, в ту роковую минуту замысел Брюстера стал мне очевиден, и я отдала ему должное: он до тонкости всё рассчитал. Но зачем же нужно было так лицемерить, облекая выгоду в проявления романтизма, маскируя под искренность холодный расчёт? Это был переломный момент в моей жизни, и, стоя у зеркала, я возненавидела и себя, и своё отражение, и мужское криводушие, и фразу о синице, навсегда въевшуюся в мой мозг. И особенно лицо этого человека — двуликое, притворно-улыбчивое, уверенное в своей правоте.
Я резко замахнулась и огрела по нём скальным молотком — решительно, дерзко, не жалея силы. Но в порыве отчаяния попала по своей ладони, что тут же вернуло меня в реальность; образ Брюстера отступил, растворяясь на фоне скалы, из разбитого пальца брызнула кровь, а из глаз — слёзы.
— Стейси, ты что?! — тут же достигло уха с лёгким укором. — Господи, я же просил следить за своими действиями!
Конечно же, Энджелл был прав. Но даже сейчас, спустя годы, эти воспоминания так болезненно мне давались, что я не могла сдержаться и, припав лбом к стене, тихонечко разревелась — не столько от физической боли, сколько от той, что всё ещё жила внутри меня. Через минуту я услышала шорох рядом, и тут же руки Энджелла привлекли меня к себе.
— Да что с тобой сегодня, мышонок? Чёрт возьми, не надо было с таким настроением идти в горы!