Пока он сматывал верёвки, я послушно достала бутылку с водой и, сделав пару глотков, неспешно прошлась по вершине. Сейчас, когда солнце давно миновало зенит, здесь уже ощущалась вечерняя прохлада. День был безветренным, и даже тут дыхание воздушных потоков едва замечалось. Бывало, правда, налетал какой-то порыв, рыскал между немых валунов и, поняв, что поживиться нечем, затем уносился прочь. Увесистые камни, цари вершины, сторожили её многолетний покой и, тыкая в небо колотыми гранями, выгревали на солнце старческие бока. Лавируя между ними, я подошла к противоположному краю хребта и окинула взглядом предоставившуюся глазам панораму.
А впереди, сколько охватывал взгляд, простирались величественные горы. Покрытые пятнами разных грунтовых пород, они обволакивались сизой дымкой тумана, и чем дальше устремлялся мой взор, тем эта пелена была непроглядней. Только неровности тёмных хребтов да верхушки-курганы выглядывали из неё, словно кости из томящегося бульона. На переднем плане соседняя гора проглядывалась наиболее ярко, но, окутанная белёсой мглой, казалась лишённой солнечного света. А небольшой горный кряж, раскинувшийся у её ног, красовался не только грядой холмов, но и кустарниковой формы горной сосной, греющейся на солнце.
Здесь, на вершине Rocky Ridge, растительности не было. Только где-то внизу зеленел какой-то куст, живым пятном выделяясь среди безжизненного камня; и, желая получше его разглядеть, я приступила ближе к обрыву. И тут же услышала предостерегающее:
— Эй! Отойди от края!
— Энджелл, там что-то растёт. Я хочу его разглядеть.
— Тебе всё равно это не удастся: оно далеко. А вот сорваться вниз ты рискуешь.
— Нет, я — осторожно.
— Прошу тебя, Стейси, — настаивал он. — Там — ничего интересного: обычная пихта.
— Она сумела вырасти среди камней. Это настоящее волшебство! А ты говоришь, ничего интересного!
— На том участке камни перемежаются с грунтом, вот и всё волшебство. Но ты права: такая тяга к жизни достойна восхищенья.
— А откуда ты знаешь? — неожиданно исполнилась подозрений я. — О том, что там — грунт, и о пихте? Ты что, там бывал?
— Приходилось.
Меня не устраивал такой сдержанный ответ и, готовая узнать побольше, я даже раскрыла рот. Да так и застыла от настигшей меня догадки, которая затем перешла в непроизвольный вопрос:
— О, Боже! Так это именно там находится то самое ущелье?
— Именно там.
— А до него далеко?
— Метров двести, — и он потянул меня за руку. — Отойди от края, прошу тебя.
— Энджелл, пожалуйста. Мне интересно.
— Не нужно тебе им интересоваться, Стес. В нём нет ничего привлекательного. Более того, оно опасно: скатившись в него, ты не сможешь выбраться обратно.
— Но ты же сумел.
Он посмотрел на меня — пристально, ровно, серьёзно, — словно хотел уловить таящийся за словами подтекст.
— Стейси, ты девушка. У тебя намного меньше сил. Хотя, — он вдруг улыбнулся, увлекая меня обратно к месту подъёма, — если в тебе будет столько же эмоций, сколько сегодня, ты даже скалу сможешь разрушить.
— Каких эмоций? — не поняла я.
— Ненависти, возмущения, негодования, боли — всех тех, которым сегодня я был очевидцем, — усевшись на пологом камне, он усадил меня впереди себя и слегка приобнял. — Чем они вызваны, Стейси? Сегодня они отвлекали тебя от подъёма, и ты совершала его на полном автомате.
— Нет, — пыталась отвертеться я, — тебе показалось.
— Стейси, я не дурак. И я следил за тобой каждую секунду. Что с тобой происходит? Ты не хочешь довериться мне?
Довериться? Могла ли я сделать это? Да, я позволила Энджеллу стать к себе ближе, но доверять ему безраздельно всё ещё не могла. Да и тема эта была мне крайне неприятна — настолько, что я предпочитала молчать. Поэтому лишь прижалась спиной к груди Росса и со вздохом произнесла:
— Я не умею доверять людям.
Маленькая пауза, окрашенная недоумением моего парня, затем — отдающий сожалением его голос:
— Почему?
— Потому, что вы, мужчины, всякий раз доказываете, что вам нельзя верить.
— Чего? — он искренне удивился, видимо, гадая, кто же породил во мне подобное убеждение. — Это раздолбай Брюстер заставил так тебя думать?
Да, спасибо за всё этому поганцу. Он сумел изувечить чувствительную зону в моём сердце, и после этого я стала облекаться в защитный панцирь жёсткого прагматизма.
— Вот ведь мерзавец! — вёл дальше Энджелл. — Жаль я не знал этого раньше, а то бы ещё вчера на приёме размозжил его никчемную черепушку.
— Даже если бы ты сделал это, на свете всё равно бы осталось множество других прохиндеев, — я посмотрела на Росса и решила скрасить неприятный мне разговор каплей озорства: — Включая вас, сэр.