— Вот это удар! — коснулось ушей, прежде чем я бросилась дальше.
Сумрачный проходик, тесный коридор, наконец-то отыскавшееся фойе, пара ступеней... Да где же выход, чёрт подери?
Вдруг сзади послышался какой-то шум, треск, гам, сильный грохот, и тут же из зала на ступени фойе вывалился Брюстер. Неуклюже шмякнулся на пол, пройдясь по нему парочку метров юзом. А следом за ним, потирая ушибленный кулак, выскочил Энджелл — взволнованный, ищущий меня глазами.
— Да погоди же, Стес! Остановись!
Послышался топот, раздались голоса, из зала стали сбегаться зеваки. Конечно, кого интересовало слайд-шоу, когда здесь разворачивались события куда круче?! Вот это выставка, ёлкин дрын! Терри запомнит её надолго!
Наконец я налетела на какую-то дверь, в стёклах которой проглядывалась освещённая фонарями подъездная аллея. Огибая красочную клумбу, она затем вела куда-то к побережью, теряясь в ночной темноте. И, поняв, что моё заточение завершено, я рванула дверь на себя и в мгновенье ока испарилась.
Чувства
Чувства во мне клокотали, горькая обида подхлёстывала уязвлённую гордость и, заручаясь её поддержкой, гулкой болью отдавалась в душе. И я бежала, не разбирая дороги, стараясь укрыться от тёмной враждебной силы, гнавшейся за мной по пятам. Казалось, стоит мне на миг задержаться — и весь мир обрушится на меня.
Впрочем, это уже и так случилось. Мой привычный мир перевернулся в ту минуту, когда на экране ожило моё прошлое, представ пред чужие глаза. И в тот момент я опять ощутила себя прежней — бесформенной, упитанной, несуразной, — внимание на которую вряд ли можно было бы обратить. На минуту рухнули стены, которые я так упорно воздвигала и которые были призваны оберегать меня и защищать. От болезненного минувшего, от едких воспоминаний, от горьких жизненных перипетий, когда-то сразивших меня. И я чувствовала себя беззащитной и слабой, подверженной любому вторжению извне. Странная я всё же особа: стараюсь выглядеть смелой и сильной, но могу сломиться от такого, казалось бы, пустяка.
Инстинкт самосохранения гнал меня быстрее ветра. Эмоции во мне так обострились, что брали верх над здравым смыслом, сводя все его проявления на нет. И я неслась безумным вихрем, не замечая зыбкой почвы под ногами, превозмогая встречный ветер, не придавая значения волнам, иногда враждебно бросавшимся к ногам. Дышащий в лицо океан размазывал по щекам слёзы, дыханье упрямо сбивалось, превращаясь в удушливый спазм, и из груди вырывались глухие рыдания, скатывающиеся в темноту. Я не отдавала отчёта, что давно миновала подсвечиваемые огнями прибрежные коттеджи и окунулась в кромешную темень, стоявшую плотной стеной. Лишь что-то яркое вторгалось в моё понимание сквозь слёзы, но преодолеть такую преграду никак не могло.
А кто-то упорно летел за мной следом — я слышала его приглушенные шаги и оклики, призванные меня образумить:
— Стейси, стой!
Я не могла остановиться. Дьявольское напряжение, державшее меня в оковах все эти дни, прорвалось наружу и обрушилось с такой силой, что запросто могло меня задушить. И я инстинктивно от него укрывалась, совершенно не осознавая, что пытаюсь сделать то, что никому не удавалось: убежать от самой себя.
— Да стой же, глупая!
Да, я была глупой. Я обезумела в тот момент, когда с экрана в зал взглянула жирная клуша, презираемая мною всеми фибрами моей души. Она напомнила, что я ничтожество, которое ничего не стоит, предназначенное лишь для удобства других. В частности, Брюстера — подлого прохиндея, абсолютно убеждённого, что так оно и есть. Неужели и в самом деле? Неужто я ничего не понимаю и совершенно не вижу, что удел любой женщины — лишь чистить кастрюли, кормить мужа обедами да штопать носки? Неужели я зря тешу надежды, что она сто́ит чего-то большего в жизни и что когда-то я смогу это ощутить? Я окончательно захлебнулась слезами. Зачем тогда женщине даны эмоции и чувства, ставящие её на одну ступень с мужчиной? Почему он имеет право на счастье, а женщина — нет? Кто позволил ему считать её существом нижестоящим и, соответственно, порабощать?
— Остановись!
Зачем? Чтобы всё повторилось сначала и тот, кто бежал за мной следом, то же самое мне подтвердил? Но с меня хватило и Брюстера-негодяя, как оказалось, хранившего столько лет мои снимки и решившего теперь вынести их на суд.
Внезапно я оступилась и, потеряв равновесие, рухнула наземь — да так неудержимо, что даже коснулась песка мокрой щекой. И тут же мой преследователь настиг меня — наскочил бесшумно, как коршун, налетел невесомо, как тень. И я ощутила тёплые руки, обхватившие-поднявшие меня, а затем прижавшие к мужской груди.