— Спасибо тебе, Энджелл, — шепнула я. — За поддержку. За то, что всё понимаешь.
— Честно говоря, не всё. Я никак не пойму, зачем Брюстеру понадобилось устраивать эту подлянку.
— Затем, что он хочет меня вернуть.
— Чего?
— Завидев, какой я стала, он задался целью начать всё с нуля. И хочет, чтобы мы опять были парой.
— Таким вот способом? Разве так добиваются женщин?
— Брюстер — довольно своеобразный человек: его отношения сводятся к холодному расчёту. В прошлом он видел во мне лишь машину для хозяйственных дел, теперь — красивую картинку для престижа. И ему не важно, каким способом этого достичь.
— Ах, вот как? — измерив меня пристальным взглядом, Энджелл затем опустил голову и помолчал. — Теперь мне понятна твоя реакция на происшедшее, Стейси. Этот поганец уверил тебя, что ты можешь быть только используемой в жизни. И ты даже не допускаешь мысли, что тебя могут просто любить, — нежно, искренне, чисто.
Любить? Да, дядюшка Ау был абсолютно прав: я не знала, что это такое. Ведь раньше, будучи полной, я не пользовалась особым спросом у мужчин. А потом... Потом я стала к ним непримирима, и уже они не пользовались спросом у меня. И, осознав это, я не смогла удержать тихую фразу, слетевшую с языка:
— А как это — просто любить кого-то?
И тут же осеклась, боясь быть осмеянной или непонятой. Однако Энджелл не смеялся. Напротив, он с особым подтекстом приобнял меня и с неподдельным пониманием заглянул в глаза.
— Это когда хочешь быть с любимым человеком рядом — каждую минуту, каждый миг. Когда принимаешь его таким, как он есть. С его привычками, с его недостатками, с его внешним видом. Когда тебе остро его не достаёт, ты чувствуешь без него пустоту и ежеминутно касаешься его в мыслях. И они, эти мысли, придают тебе жизненных сил. Когда радуешься каждой встрече, как ребёнок, и ощущаешь настоящую эйфорию. От того, что этот человек рядом. От того, что он с тобой. Когда смотришь в любимые глаза и забываешь обо всём на свете. И еле сдерживаешься от прошибающего тебя желания заключить его в объятия, покрыть поцелуями, опрокинуть на тёплый песок...
Его магические изумпуды испепеляли мне душу, чарующий голос, опущенный до уровня интриги, касался её тайных нервов, и я неожиданно поняла, что все эти слова предназначались именно мне. И внезапно ощутила в себе ответный трепет — такой неистовый и неуёмный, что даже потемнело в глазах. И пусть я не могла понять его причины, — всё происходило так быстро, что понимание за ним не успевало, — но полчище мурашек прокатилось по моему телу, а в голову ударил дурманящий рассудок порыв. И я шепнула чуть слышно:
— А ты не сдерживайся, Энджелл!
О, боги! Я слетела с катушек! Или, может быть, всё имеет своё объяснение? Возможно, всё, что я чувствую, нормально и так происходит со всеми? Просто, наткнувшись на стену цинизма, все мои чувства ранее отключились, а вот сейчас оживали опять. И они настораживали и пугали, но в то же время влекли и зазывали, безмолвно подстрекая не останавливаться на полпути.
И, подняв голову, я взглянула на Росса — смело, решительно, не колеблясь. И заметила вспыхнувший в его глазах импульс. Жаркий, как пламя, и неугомонный, как стихия, он подстегнул меня с такой силой, что у меня даже сбилось дыханье, а по телу пронеслась предательская дрожь.
А Энджелл слегка наклонился — осторожно, неспешно, словно давая возможность мне передумать, — коснулся губами моих губ, скользнул по шее, переместился к зоне декольте... И, откидываясь на песок, я отчётливо уяснила, что, невзирая на вечернюю прохладу, здесь, на залитом лунным светом побережье, сейчас будет довольно жарко.
Обличение
Если когда-нибудь вы испытывали ощущение особого дня, то сможете понять, какие чувства распирали меня на следующее утро. Оно выдалось невероятным, намного ярче, чем всегда, каким-то торжественным и по-особому нарядным. Нет, оно не пестрило музыкой, льющейся со всех окон, пламенными лозунгами, раздающимися на каждом шагу, или маршами демонстрантов; но было наполнено светом, теплом, тихой душевной радостью и ощущением счастья. Это чувство проснулось вместе со мной, вместе со мной приехало на работу, а затем прошло в кабинет и по-хозяйски уселось в моё кресло. Причём не просто уселось, а вальяжно так развалилось, не позволяя мне приступить к делам.
Работа не шла и на ум, и стоило мне лишь включить компьютер или достать деловые бумаги, как оно вытягивалось в полный рост, складывало на меня ноги-руки и тёрлось о меня щекой, подобно коту. И я то и дело устремляла свой взор в распахнутые окна на красовавшийся за ними привычный, но, казалось, совершенно незнакомый пейзаж. Городские постройки, разнящиеся по формам и размерам, перемежающаяся с ними зелень растений, извивающаяся змеёй полоска шоссе с транспортом, бегущим по нём... А над всем этим — высокое ясное небо с одинокими белыми тучками, смахивающими на нарядные банты. Почему они сегодня так красивы? В чём тут секрет?