— Прошу тебя! — шепнула я ещё тише, настаивая на своей просьбе.
— Ну, хорошо, хорошо.
Он опустил меня на ноги, пошёл следом и, войдя в дом, послушно уселся на указанный мной диван. При этом, — я видела по глазам, — воспринимал всё, как забаву, как некую блажь с моей стороны, которой был готов подчиняться. Какая мерзость! До каких пор он будет играть свою подлую роль?
— Итак, я само внимание, Стейси. Что ты хотела спросить? Давай поскорее закончим с этим и сходим в какой-нибудь ресторан. Я ужасно голоден, и, думаю, ты тоже.
Нет. Человек не хочет есть, когда он болен. А я была больна. Очень. Щёки мои горели, как от повышенной температуры, глаза судорожно блестели, а телом забавлялась нервная дрожь. Что-то неумолимо сжимало мне душу, и, стоило лишь взглянуть на своего гостя, как мне становилось трудно дышать. О, небо, помоги мне! Дай сил достойно выдержать эту пытку!
— Ресторан подождёт, а вот я — вряд ли.
Слова срывались с моих губ машинально, почти неосознанно и не достигая души, и я ловила себя на том, что готова городить всякую чушь, лишь бы оттянуть злосчастный момент — момент признания правды этим мужчиной. Следуя этому, молча потянулась к журнальному столику, желая положить цветы, но неожиданно покачнулась, едва не упав.
— Мышка, ты чего?
Краем глаза я успела заметить, как Энджелл вскочил с дивана с твёрдым намерением броситься ко мне, и, желая это пресечь, выставила руку, грозно выпалив:
— Сиди где сидишь!
Былое озорство в тот же миг слетело с его лица, небесный взгляд окрасился недоумением, а брови удивлённо покарабкались вверх. Он походил на ребёнка, которого неожиданно наказали, а он не мог понять, за что. Господи, Энджелл, хватит играть-то!
— Стейси, что-то случилось? — непонимание в его глазах сменилось опасливой настороженностью.
— Это ты скажи мне.
— Прости, я не понял. Днём, когда я звонил, ты уверяла, что всё хорошо. И вдруг... Что произошло?
— Это произошло намного раньше.
— Что? Что именно?
— Это я хочу услышать от тебя. Помнишь, мы хотели устроить сегодня вечер признаний? Так вот считай, что мы сделали это и у тебя есть уникальная возможность честно признаться в том, что ты натворил. Конечно, это не ликвидирует проблему, но по крайней мере позволит мне не так плохо думать о тебе.
— Ого! Даже так? — Энджелл был ошарашен. — Что ж я такого натворил?
— Ты знаешь.
— Не сойти мне с этого места, если это так!
Я расплылась в холодной улыбке — презрительной, недоверчивой, едкой, — которая, задержавшись на минуту, перешла почти в истеричный смех. Наверное, я ошибалась и просто думала об этом человеке намного лучше, чем он был на самом деле. Похоже, признаться в правде у него кишка тонка.
— Ты лицемер! — выдохнула сурово. — Лживый обманщик! Уверял, что был со мной всегда честен, а сам даже сейчас кривишь душой.
— Стейси, да объясни же всё толком! Чтобы обвинять меня в этом, нужно иметь основания.
— А они у меня есть! — сорвалась я на крик. — Я не стала бы возводить напраслину, тем более, что действительно считала тебя лучше других! Но ты доказал, что подонку Брюстеру ни в чём не уступаешь!
— Аргументируй!
Острый взгляд Энджелла беспощадно тиранил меня, и в нём я видела бурю эмоций: непонимание, возмущение, открытый протест, боль, уязвлённость, жажду во всём разобраться — всё, кроме растерянности и страха. И это слегка остудило мой пыл, я позволила себе сесть в кресло и проронила немного спокойнее:
— А самому додуматься слабо́?
— Да до чего додуматься-то, Стейси? Это игра такая? Что за замкнутый круг?
— Карусель.
— Что?
— Карусель, которую ты запустил.
— Чёрт возьми! Пусть меня утащит леший, если я тебя понимаю!
— А ты подумай. Что и где ты сделал не так? Поднапряги мозги, если они у тебя есть.
Они у него были. Поэтому Энджелл не стал реагировать на мои могущие казаться обидными слова, а задумался на минуту. Я следила за ним. Сосредоточенный вид, чуть склонённая голова, полуопущенные веки. Всё же этот мужчина чрезвычайно мил. Но такой лицемер — делает вид, что ничего не поймёт, тогда как сотворил вопиющую подлость! Видимо, он считал меня совсем уж петой дурищей, которую можно нагло колпачить.
А Энджелл хмурился, потирал бровь и даже покусывал губы, в который раз удивляя меня своим умением так лихо играть. Наконец, видимо, устав изображать невинность, он лишь вздохнул и уставился на меня.